Лу Чжо и впрямь не собирался жаловаться. Он не знал подоплеки вражды между Тайхоу и Шоуань-цзюнь, да и не испытывал любопытства, однако император Юаньцзя столь глубоко почитал Шоуань-цзюнь, что та наверняка не совершала ничего предосудительного по отношению к Тайхоу. Тот факт, что Тайхоу из-за своей мелочности и узости души покушалась на жизнь Вэй Жао, ни в чем не повинной женщины, вызывал у Лу Чжо глубокое презрение. Всякий раз, когда он сталкивался бы с подобным, он все равно поспешил бы спасти Вэй Жао.
— Теперь, когда я пришел в себя, каковы твои намерения? — Лу Чжо изучающе посмотрел на Вэй Жао. Неужели эта женщина и вправду хочет быть его женой?
— Разве лаофужэнь тебе не сказала? — удивилась Вэй Жао.
— Что она должна была мне сказать? — спросил Лу Чжо.
Вэй Жао поняла: Ин-гогун-фужэнь искренне надеялась, что их с Лу Чжо ждет счастливый брак.
К сожалению, Лу Чжо презирал ее, а она не желала знаться с таким лицемером, как он — фальшивым цзюньцзы, чье благородство напускное, а мягкость притворна.
Вэй Жао четко и ясно изложила свое третье условие.
Лу Чжо почувствовал себя так, словно с его плеч сбросили тяжелую ношу.
Лишь бы не быть с Вэй Жао настоящими супругами.
Вэй Жао была вынуждена обстоятельствами выйти замуж, чтобы смыть беду радостью, и в этом семья Лу действительно осталась перед ней в долгу. Поэтому Лу Чжо был готов пять лет играть с Вэй Жао роль согласных супругов, пока Тайхоу-няннян не отойдет в мир иной или пока не истечет пятилетний срок договора, а затем они найдут подходящий повод для развода. К тому времени любое ее своенравное поведение уже не будет иметь к нему никакого отношения, а сам он снова женится на знатной девушке из именитого рода, наделенной и талантами, и добродетелями, которая станет помогать его бабушке и матери вести хозяйство и воспитывать детей.
Что же касается свадебных даров, Лу Чжо не возражал, если Вэй Жао заберет их все.
— Хорошо, я буду соблюдать наше соглашение на пять лет и подыгрывать тебе, — официально пообещал Лу Чжо.
— По этому поводу лаофужэнь уже поклялась твоей жизнью, и я ей верю, — сказала Вэй Жао. — Однако сказанное на словах не имеет веса, поэтому я подготовила письменный договор. Когда через пару дней к шицзы вернутся силы, не поможешь ли мне поставить на нем отпечаток пальца?
Лу Чжо поджал губы:
— Можно.
Вэй Жао кивнула и бросила взгляд на их общую новую кровать.
— Завтра утром под предлогом того, что во внутренних покоях неудобно принимать гостей, я велю перенести меня в передний двор, — сказал Лу Чжо. — Днем, когда будут приходить гости, ты станешь делать вид, что ухаживаешь за мной в переднем дворе, а на ночь можешь возвращаться в задние покои. Обо мне позаботятся мои доверенные люди. Когда я смогу свободно двигаться, я переберусь спать в западную комнату заднего двора. Даже А-Гуй не заметит ничего подозрительного.
Вэй Жао только того и желала, лишь напомнила ему:
— Кроме лаофужэнь и наших близких слуг, никто в доме Лу, включая твоих родных и друзей, не должен знать правду об этом браке. Если из-за тебя откроется копыто лошади1 и я стану посмешищем для всей столицы, то не вини меня в том, что я сделаю с вами…
— Мужчины рода Лу всегда держат слово. Если наш брак и вправду будет разоблачен, то причина найдется лишь в тебе самой.
Лу Чжо нетерпеливо прервал ее угрозы.
Вэй Жао лишь улыбнулась и промолчала. Возмещение за нарушение договора она уже прописала в контракте; коли Лу Чжо осмелится его подписать, ей не придется бояться, что он вздумает плутовать.
— Ладно, отдыхай. Я велю Битао войти и постелить себе на полу, если что-то понадобится — распоряжайся.
Когда всё важное было обсуждено, Вэй Жао подхватила свое расшитое одеяло с подушкой и ушла спать в западную комнату.
Она ни капли не дорожила ни самим Лу Чжо, ни запахом лекарств, исходившим от него. И неважно, что сейчас Лу Чжо выглядел как выходец с того света — даже если бы он вернул себе тот облик небожителя-цзюньцзы, ни он сам, ни титул супруги шицзы дома Ин-гогун не представляли для Вэй Жао ни малейшего соблазна.
Вскоре после ухода Вэй Жао вошла Битао со своей постелью. Она была труслива и, боясь болезненного вида шицзы-е, замерла за ширмой, нервно проговорив:
— Служанка будет спать здесь. Если шицзы-е почувствует себя нехорошо, просто позовите Битао.
— Мгм. Погаси свечи с драконом и фениксом и все лампы, — велел Лу Чжо.
Битао не посмела ослушаться. Сначала она потушила несколько ламп, а подойдя к свадебным свечам, в нерешительности произнесла:
— Свадебные свечи должны гореть всю ночь. Боюсь, если завтра придет лаофужэнь и спросит…
— Сначала перенеси их в уборную, а завтра утром принесешь обратно.
С Битао голос Лу Чжо звучал довольно мягко.
Но Битао ничуть не оценила этой доброты. Что за никчемный шицзы! Гунян спасла его, а он ни капли не благодарен. Велел погасить свадебные свечи — значит, не хочет быть мужем и женой с гунян?
Битао очень злилась. Гунян заставили выйти замуж семья Лу, и гунян имела право не любить шицзы-е, но то, что шицзы-е пренебрегает ею — это верх неблагодарности.
Убрав свечи, Битао молча легла. Она одновременно надеялась, что шицзы-е не обмочит постель, чтобы ей не пришлось выполнять грязную работу, и в то же время желала, чтобы он посильнее оконфузился и опозорился — пусть тогда попробует и дальше напускать на себя такой важный вид.
К разочарованию Битао, Лу Чжо ел немного, и благодаря действию лекарств проспал без происшествий до самого рассвета.
В это время у него возникла нужда.
Он позвал Битао.
Битао проснулась в полузабытьи.
Лу Чжо, слыша движение за ширмой, хрипло приказал:
— Ступай позови А-Гуя.
Битао всё поняла. Хоть у нее и хватало смелости проклинать шицзы-е в мыслях, столкнувшись с такой ситуацией наяву, она не посмела капризничать и послушно отправилась искать А-Гуя.
А-Гуй спал очень крепко. В предыдущие дни он постоянно плакал от беспокойства за шицзы-е, а теперь, когда появилась надежда, мгновенно провалился в глубокий сон.
Услышав зов Битао, А-Гуй проворно вылез из-под одеяла и, прихватив заранее приготовленный ночной горшок, поспешил в задние покои.
Битао заходить не стала, оставшись зевать снаружи.
Во внутренних покоях А-Гуй привычно расстегнул штаны шицзы-е.
Лу Чжо, у которого раньше не было возможности спросить, теперь произнес с закрытыми глазами:
— Пока я был в беспамятстве, кто за мной ухаживал?
Раздалось журчание воды. А-Гуй, боясь, что шицзы-е не услышит, слегка повысил голос:
— Императорский лекарь менял лекарства и обрабатывал раны, об остальном заботился я. Только вот вчера, когда была свадьба, лаофужэнь побоялась, что Шаофужэнь плохо справится с уходом, и прислала Мяо-момо. Я весь день вас не видел, так что Мяо-момо, возможно, помогла пару раз.
Тусклый свет ламп не позволял разглядеть лицо Лу Чжо. Когда звуки воды стихли и А-Гуй помогал ему надеть штаны, Лу Чжо спросил снова:
— После того как Шаофужэнь вошла в дом и до того как я очнулся, случались ли у меня… недержания?
А-Гуй и впрямь не знал и прошептал:
— Я пойду спрошу у Мяо-момо и позже доложу вам.
Лу Чжо промолчал.
А-Гуй помедлил, а затем попытался утешить хозяина:
— Господин, не берите в голову. Когда человек болен, он всегда выглядит неприглядно. Вот поправитесь, вернете себе былой дух, и Шаофужэнь в вас души чаять не будет, где уж ей тогда помнить о таком.
— Ступай, — бросил Лу Чжо.
А-Гуй: — …
- Откроется копыто лошади (露马脚, lòumǎjiǎo) — китайское идиоматическое выражение, означающее нечаянно выдать скрываемую правду или обнаружить тщательно скрываемый секрет. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
