Она не была из тех, кто легко проливает слёзы, но всякий раз, видя раны на его теле, её глаза краснели, а когда она накладывала снадобье, ей приходилось изо всех сил сдерживаться, чтобы не заплакать.
Закончив накладывать снадобье, она не осмелилась взглянуть на него и, отвернувшись, принялась убирать лекарства, боясь, что он заметит слезинки в её глазах.
— Как ты узнал? — не удержалась Жун Шу. — Я каждый раз очень хорошо это скрывала.
Гу Чанцзинь улыбнулся. Она была из тех людей, кто меньше всего умел прятать свои мысли.
Когда она вернулась, убрав снадобье, в её глазах уже не было слёз, но губы были плотно сжаты, и если присмотреться, на них всё ещё виднелись неглубокие отметины от зубов.
— Когда ты накладываешь мне снадобье, я всё время смотрю на тебя и не могу отвести взгляд, — произнёс Гу Чанцзинь. — В тот момент тебе стоило лишь поднять ресницы, и тем, кому пришлось бы поспешно опускать глаза, чтобы скрыть свои чувства, оказался бы я, а не ты.
Жун Шу посмотрела на него.
Одежда на мужчине была распахнута, ключицы походили на цепь непрерывных гор или на длинные узкие заводи. Иссиня-чёрные волосы в беспорядке рассыпались по плечам, отчего кожа казалась ещё белее, а свирепый шрам на груди выглядел ещё более пугающим. Но в то же время этот шрам до крайности подчёркивал его нынешнюю хрупкую красоту.
Взгляд Жун Шу упал на его подтянутую талию, которую свободно обхватывал пояс.
Она протянула руку, коснулась пояса и медленно запахнула на нём одежду, сказав:
— Раньше, когда я накладывала тебе снадобье, как бы тяжело ты ни был ранен, ты поначалу всегда сам снимал и надевал одежду. Но со временем…
Она на мгновение замолчала, завязала пояс под ладонями и, подняв веки, взглянула на него:
— Даже если рана была пустяковой, ты требовал, чтобы я тебя одевала.
Гу Чанцзинь издал согласный звук:
— Я делал это нарочно.
И впрямь нарочно.
Раньше она удивлялась. Раны явно были не тяжёлыми и располагались не на руках, однако он просто лежал на кушетке, неподвижно ожидая, пока она оботрёт его тело и оденет его.
Жун Шу помнила, как однажды она случайно подняла глаза и столкнулась с его тёмным взором, устремлённым на неё.
Она не стала много раздумывать, решив, что причинила ему боль, и поспешила спросить, не больно ли ему, но он слегка отвернул голову и произнёс: «Пустяки».
С тех пор как Жун Шу переродилась, она редко вспоминала те три года в переулке Утун.
Теперь же, возвращаясь к ним мыслями, она обнаруживала множество мельчайших зацепок, ниточек, ведущих к истине.
Та чашка невкусной лапши долголетия, маленькие ледяные фигурки, висевшие снаружи створчатого окна, и тот Гу Юньчжи, который уговаривал её выпить вина, убеждал не сердиться на него и просил ещё немного подождать.
На протяжении тех трёх лет он прятал свою любовь так глубоко, что она считала, будто это лишь её безответное чувство. Время от времени она замечала его необычное поведение, но не пускалась в глубокие раздумья. Однако очевидно, что пока она любила его, он тоже по-своему, осторожно и незаметно, отвечал ей взаимностью.
Те смутные воспоминания, сокрытые в глубинах сознания и словно покрытые пылью, после того как окутывавший их туман рассеялся, внезапно обрели прозрачность, как идеально чистые окна и ясный стол.
С самого начала и до конца её чувства не были односторонними.
Те следы, что он оставлял, если бы она вдумывалась в них всем сердцем и внимательно присматривалась, то смогла бы разглядеть глубоко затаённые в них чувства.
В глазах Жун Шу снова потеплело. Она знала, что сейчас ей нельзя больше оставаться в хижине, ведь он всегда мог уловить перемену в её настроении.
Поэтому она поднялась и сказала:
— Пойду принесу чего-нибудь поесть из кухни.
Гу Чанцзинь не стал её удерживать. Он смотрел ей вслед, а затем на то, как медленно закрывается дверь.
Когда она вернулась, он уже забылся изнурённым сном.
Жун Шу долго стояла у бамбуковой кровати, глядя на него.
На следующий день на горе Лунъинь наступили весенние заморозки. Ледяные сосульки под карнизом хижины достигали получжана в длину. Баошань прислал сюда немало жаровен с углём.
В последующие дни раны Гу Чанцзиня заживали день ото дня.
На третий день после пробуждения он уже смог подняться с постели. На шестой день даос Люмяо вошёл и сообщил им:
— Кто-то прорывается сквозь «Массив блуждающих следов». Старый даос узнал одного из них. Это тот возница, что в тот день правил лошадьми Шэнь-гунян.
Жун Шу посмотрела на Гу Чанцзиня:
— Это Чан Цзи.
Пришедшими оказались Чан Цзи и Хэн Пин. Оба выглядели изнурёнными долгой дорогой, их одежда была сплошь покрыта снежной пылью.
Глаза Чан Цзи так покраснели, что он стал похож на кролика.
Когда сошла лавина, он испугался, что снежный поток может ранить Жун Шу через окно повозки, и, почти не раздумывая, заслонил его собой. Снежная волна, разумеется, обрушилась на него, и он первым принял на себя удар.
Обломки камней и мелкие ветки оставили на его лице и шее бесчисленные мелкие порезы, и до этого момента кровавые струпья на них ещё не сошли.
Очнувшись и увидев, что Ин Юэ и Ин Цюэ рядом, он решил, что с Жун Шу тоже всё в порядке.
Кто же знал, что через мгновение эти две девочки, плача, скажут ему, что под обрывом была найдена их повозка, а внутри неё — женский труп, разбитый до неузнаваемости, одетый в платье гунян и с её украшениями.
— Но мы не верим, что это гунян! Мы все живы, как с гунян могло что-то случиться? — всхлипывая, говорила Ин Цюэ. — Я пойду искать её!
Все трое, словно безумные, искали Жун Шу под утёсом, пока не прибыл Хэн Пин. Следуя за знаками, оставленными Гу Чанцзинем, он в итоге отыскал заснеженный лес снаружи обители Цинъянь.
Увидев Жун Шу, Чан Цзи не смог сдержаться, отвернулся и вытер глаза. Его плечи слегка вздрогнули.
Шаофужэнь чуть не погибла из-за него.
Гунцзы так любит шаофужэнь, если бы по причине его плохой защиты с шаофужэнь что-то случилось, как бы он объяснился перед гунцзы, и как бы у него хватило духу продолжать жить дальше.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
