Даос Цинмяо, однако, покачал головой.
— Зачем благодарить этого старика? С помощью Вашего Высочества старый даос постиг Путь, и для меня это уже великое благо.
Он поднял руку, демонстрируя четвёртую трещину на пальмовом веере, и произнёс:
— Ваше Высочество, должно быть, не знаете, как много даосов всю жизнь стремятся к подобному состоянию и не находят его. Посему Вам не нужно слов благодарности. Причинно-следственная связь между Вами и этим старым даосом сегодня также оборвалась.
Трещина на веере отражала его даосское сердце.
Даос Цинмяо вздохнул:
— Старый даос прежде полагал, будто мир ослеплён одним листком, застилающим взор. Однако сегодня ко мне пришло озарение. Пока я винил людей в том, что один листок застилает им взор1, не был ли я сам им ослеплён? Отныне в этом мире более нет учения Цинхэн, есть лишь обитель Цинъянь.
Договорив, он не стал дожидаться ответа Гу Чанцзиня, а сразу развернулся и в несколько шагов вышел из хижины. Там он столкнулся с маленьким учеником, который нёс горшочек с кашей. Махнув рукой, даос усмехнулся:
— Этой чаши на двоих им не хватит, ступай согрей ещё один горшок.
Маленький послушник, всё ещё не оправившись от страха, указал на пугающе чёрное небо над головой и, понизив голос до едва слышного шепота, спросил:
— Наставник, неужели только что… только что это был гнев Небес?
Даос Цинмяо проследил за его взглядом в ночное небо и медленно произнёс:
— Всё уже в порядке. Кое-кто отдал всё, что имел, в обмен у Небесного Владыки, чтобы вернуть то, что было для него всем. В этом мире смерть очень могущественна, но порой любовь оказывается сильнее смерти.
В голосе даоса Цинмяо прозвучали нотки сожаления и сочувствия, которых он и сам не заметил.
Послушник же слушал, ничего не понимая.
Видя, что его ученик по-прежнему выглядит недорослем, даос невольно раздосадовался его неспособности к учению и холодно фыркнул:
— Живо иди варить кашу!
Голоса учителя и ученика постепенно затихли вдали.
Даос Цинмяо стоял прямо за дверью и нарочно говорил в полный голос, так что Жун Шу всё прекрасно слышала.
Даос Цинмяо сказал, что кто-то отдал всё, что имел, чтобы вернуть то, что было для него всем.
Она обладала проницательным умом. Как ей было не понять, что означали в устах старого даоса эти слова.
Жун Шу опустила глаза.
Вся радость, печаль и облегчение, охватившие её после пробуждения Гу Чанцзиня, в это мгновение превратились в одну огромную боль.
Сердце словно пронзили тысячи игл. От этой пронзительной боли её губы побелели, а кончики пальцев мелко задрожали.
Боясь, что Гу Чанцзинь заметит неладное, она поднялась и, отвернувшись, сказала:
— Пойду возьму лекарство. Рана на твоей груди слева ещё не затянулась, мазь нужно наносить ежедневно, а сегодня мы этого ещё не делали.
Гу Чанцзинь отозвался тихим «хм», но не дал ей уйти. Он слегка сжал её запястье и, глядя на её лицо, которое она упорно отводила в сторону, произнёс:
— Чжао-Чжао, тебе не нужно чувствовать бремя. Я сделал это лишь ради самого себя.
Он был готов отдать всё своё, чтобы изменить её судьбу, и хотя поводом стала она, сделал он это для себя.
Это он не мог смириться с её смертью. Это он не желал её отпускать. И это не должно становиться её бременем.
Как могла Жун Шу не понимать его? Именно потому, что она понимала, её сердце так сильно болело!
— Я знаю, — Жун Шу не оборачивалась, силой подавляя тупую боль в груди. Хотя в глазах нещадно жгло, она намеренно заговорила непринуждённым тоном, переводя тему: — Даос Баошань говорил, что лекарства настоятеля не купишь за пределами обители, так что в эти дни наноси побольше!
Гу Чанцзинь посмотрел на её тонкую шею и плечи, разжал руку и ответил:
— Хорошо.
Жун Шу сходила за лекарством, и когда вернулась, её лицо уже приняло обычное выражение.
Она привычными движениями развязала его пояс, распахнула верхнее одеяние и, зачерпнув из баночки немного изумрудно-зелёной мази, наложила её на рану.
Её движения были предельно нежными, а выражение лица крайне сосредоточенным. Она боялась, что, если приложит чуть больше силы, причинит ему боль.
Гу Чанцзиню никогда не была страшна боль, но сейчас он необычайно наслаждался её внимательностью и нежностью. Прежде, когда они жили в переулке Утун, она точно так же заботилась о нём. Каждый раз, нанося мазь, её глаза краснели, и она просила его больше не получать ранений.
Только тогда она не знала, что ранения для него были делом самым обыкновенным.
Пока она не приехала в переулок Утун, мазь ему наносили Чан Цзи или Хэн Пин. Разве те двое могли соразмерять силу?
Гу Чанцзиню было всё равно. Он не боялся боли, так что сила нажатия не имела значения. Однако она придавала этому большое значение. Когда она впервые увидела, как Чан Цзи наносит ему мазь, её лицо побелело так, будто больно было ей самой. Во второй раз она просто забрала лекарство и стала наносить его лично.
Вспоминая себя в то время, Гу Чанцзинь понимал, что совершенно не ценил своего счастья.
Ему казалось, что она делает всё слишком медленно и вяло. Если бы не страх довести её до слёз, он, скорее всего, велел бы ей вернуть лекарство Чан Цзи.
Но позже, когда он получал ранения на службе, он предпочитал терпеть боль, но не позволял Чан Цзи прикасаться к ранам. Всё ради того, чтобы вернуться раненым и иметь законный повод остаться во дворе Сунсы, молча наблюдать за ней, пока она сосредоточенно лечила его. Поэтому после каждого ранения в его сердце жила не боль, а ожидание.
В то время она была слишком сосредоточена и ни капли не замечала его взгляда, скрытого в тени.
Только на этот раз Жун Шу оказалась чувствительнее, чем прежде.
Почувствовав его взгляд, она отставила баночку с мазью и повернулась, чтобы встретиться с ним глазами.
— Раньше, когда ты наносила мне мазь, ты всегда опускала веки, чтобы скрыть слёзы в глазах, — на губах Гу Чанцзиня промелькнула слабая улыбка.
Это было в прошлой жизни, и в той жизни Жун Шу наносила ему мазь несчётное количество раз.
- Один лист застилает взор (一叶障目, yī yè zhàng mù) — метафора, означающая быть ограниченным в понимании или не видеть главного из-за незначительных деталей. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
