На следующее утро Е Пинцзюнь несла в обеих руках горшок с только что распустившейся карликовой сливой, чтобы доставить её в недавно открывшуюся антикварную лавку у входа на главную улицу. День был пасмурный, в воздухе кружилось несколько снежинок. По обе стороны улицы стояли мелкие лавочки с фруктами, пирожными и бобовым напитком. Она прошла несколько шагов, как вдруг остановилась и посмотрела в сторону. Там стоял элегантный мужчина в европейском костюме с фотоаппаратом. Он снимал её. Заметив, что она его обнаружила, он спокойно убрал камеру и приветливо улыбнулся, вид у него был утончённый; он выпалил:
— How do you do!
Сказав это, он сам же смутился, хлопнул себя по лбу, испугавшись, что Пинцзюнь не поймёт, и поспешно добавил с улыбкой:
— Здравствуйте.
Хотя Пинцзюнь не слишком хорошо знала английский, школьные знания она не забыла. Этот человек улыбался искренне, поэтому она ничего не сказала и повернулась идти дальше. Вдруг она услышала крик:
— Осторожно!
Её резко потянули в сторону, и в ту же секунду мимо с громким свистом пронёсся автомобиль, на подножках которого стояли вооружённые охранники. Сердце Пинцзюнь испуганно подпрыгнуло, а горшок с карликовой сливой выпал из рук и разлетелся на куски.
Увидев это, мужчина стал повторять:
— Какая жалость, какая жалость…
Он поспешно присел и начал собирать осколки быстрее самой Пинцзюнь:
— Это всё моя вина, я слишком поспешил и испортил такой красивый цветок.
Лицо Пинцзюнь было бледным, она только оправлялась от испуга. Увидев его старания, она поспешно сказала:
— Господин, это не ваша вина. Вы ведь хотели помочь.
Молодой человек, убедившись, что бонсай испорчен, достал бумажник и, вынимая купюры, сказал:
— Сколько стоит этот бонсай? Я куплю его, чтобы возместить вам ущерб.
Пинцзюнь удивлённо ответила:
— Правда, не нужно.
Она уже собиралась повернуться и уйти, как вдруг заметила, что машина, чуть не сбившая её, остановилась у ювелирной лавки неподалёку. Вооружённые охранники с подножек спрыгнули на землю и встали по обе стороны входа. Когда дверца открылась, из машины вышел мужчина, затем протянул руку и помог выйти привлекательной, модно одетой женщине. Та кокетливо рассмеялась:
— Разве ты не говорил, что мы едем в кино? Зачем мы здесь?
Он засмеялся:
— Здесь отличные бриллиантовые кольца. Я привёз тебя посмотреть.
Женщина подняла голову, на губах играла улыбка:
— Не хочу смотреть.
Он взял её за руку и мягко, заботливо сказал:
— Так не пойдёт. Если ты сама не придёшь примерить, как же я узнаю размер?
Небо становилось всё более пасмурным, ветер усиливался. Пинцзюнь почувствовала, как холод словно проникает в неё насквозь до ломоты в костях. Молодой человек перед ней, видя, что лицо её бледнеет всё сильнее, поспешно спросил:
— Гунян, что с вами?
Пинцзюнь покачала головой и тихо сказала:
— Ничего… мне нужно домой.
Видя её болезненный вид, мужчина хотел было остановить у дороги рикшу, чтобы отправить её домой, но Пинцзюнь сказала:
— Я пройдусь.
Она пошла по улице одна. Проходя мимо ювелирной лавки, услышала женский голос изнутри:
— Этот бриллиант не хочу, цвет какой-то мелкий. Сюэтин, посмотри вот этот — красивый?
Пинцзюнь опустила голову и медленно прошла дальше.
Днём Пинцзюнь сидела в цветочной лавке, когда снаружи послышался звук автомобиля. Затем мелькнула тень, и вошёл Цзян Сюэтин, весь продрогший; стряхивая снег с пальто, он смеялся:
— На улице жуткий холод, ветер такой сильный.
Она сидела у маленькой печки и варила рисовые клёцки. Услышав его голос, она слегка улыбнулась:
— Тогда подойди погреться. Я сварила клёцки, сейчас подам тебе миску.
Он тоже уловил аромат варящихся клёцек и рассмеялся:
— Отлично, я как раз проголодался. Только положи мне большую порцию.
Он придвинул табурет, сел рядом, протянул руки к огню и с улыбкой сказал:
— Я пришёл сообщить тебе хорошую новость. Я послал людей подыскать дом в Лучжоу. Завтра или послезавтра поедем посмотрим.
Она улыбнулась:
— Мы с мамой прекрасно живём здесь. Зачем нам ехать в Лучжоу?
Цзян Сюэтин вздрогнул, посмотрел на неё, затем улыбнулся:
— Опять шалишь. Мы же договорились перед Гуаньинь. Нельзя брать слова назад.
Пинцзюнь смотрела на клёцки в кастрюле. Огонь был слишком сильный, и клёцки перекатывались в бульоне вверх-вниз, словно рыбы в кипящей воде. Горячий пар касался её лица, приятно щипал глаза. Она помешала суп половником и вдруг тихо улыбнулась:
— Когда вы со Второй госпожой Тао женитесь?
Рядом сразу стало тихо.
В печке весело трещал огонь, за окном шумел ветер. В комнате было тепло, но после этих слов вокруг воцарилась пугающая тишина. Его лицо стало неописуемо сложным, крайне неприятным. Наконец он сказал:
— Скоро. В конце следующего месяца.
Она легко улыбнулась:
— Вот как. Тогда поздравляю.
Она достала из кармана кольцо, которое он ей дал, и положила вместе с коробочкой ему в руку. Больше ничего не сказала, лишь повернулась взять миску, чтобы положить ему готовые клёцки. Лицо её было совершенно спокойным. Она подняла глаза и улыбнулась:
— Перца добавить?
Цзян Сюэтин посмотрел на неё и вдруг поднялся со стула. На красивом лице проступил бледно-синеватый оттенок. Он молча стоял долго, потом холодно усмехнулся:
— По какому праву ты так со мной обращаешься?
Е Пинцзюнь слегка удивилась:
— Что ты имеешь в виду?
Но Сюэтин лишь высокомерно поднял голову и слабо улыбнулся:
— Ты прекрасно понимаешь, о чём я!
Она спокойно сказала:
— Не понимаю.
Он фыркнул, на лице проступило надменное выражение:
— Тогда скажу прямо. Мне всё равно, что ты гналась за роскошью и пошла за Юй Чансюанем. Даже с твоим испорченным телом я всё равно хочу тебя. Чего тебе ещё от меня надо?!
Её тело дрогнуло.
Будто огромная сосулька внезапно пронзила её сверху донизу, пригвоздив к месту. Она потрясённо уставилась на Сюэтина, который всё так же холодно усмехался, и вскрикнула:
— Что ты сказал?!
Увидев, как она потеряла самообладание, Сюэтин почувствовал, будто нащупал её слабое место. Этот внезапный переворот из поражения в победу наполнил его неудержимой гордостью, и он равнодушно произнёс:
— Не нужно притворяться передо мной невинной! Я давно знаю об этом. Какими бы ни были твои причины тогда, то, что я сейчас не презираю тебя, — уже великодушие. Решила поиграть со мной в недоступность? Раз ты могла быть содержанкой Юй Чансюаня, какая разница — быть содержанкой у меня?
Сердце Е Пинцзюнь стремительно провалилось вниз, уголки губ задрожали; обида мгновенно разлилась по всему телу, лишив её слов. Видя её такой, Сюэтин продолжил:
— И не спеши оправдываться. В тот день в «Цзянцзи» хозяин ведь сказал, что ты молодая госпожа семьи Юй и носишь ребёнка Юй Чансюаня. Думаешь, я дурак?
В одно мгновение её охватили и гнев, и ярость; руки задрожали, и внезапная мысль пронзила сознание ледяным холодом. Она выпалила:
— Значит… ты тогда был наверху?
Сюэтин холодно ответил:
— Разумеется. Я был наверху и всё ясно слышал.
Всё её тело задрожало, лицо стало мертвенно-бледным:
— Когда внизу был всего один полицейский, а ты с товарищем находился наверху… ты слушал, как тот человек убивал ребёнка во мне, — и остался равнодушен?
Сюэтин раздражённо сказал:
— Это был не мой ребёнок. Почему меня должно было это волновать?!
Одной этой фразы оказалось достаточно.
Она почувствовала, как руки немеют волнами. Он стоял перед ней — торжествующий, самодовольный, повторял, что она обидела его, что он проявил великодушие, снова пожелав её, а она оказалась неблагодарной. В ушах стоял гул, тело охватывал холод. Тот ребёнок медленно вытекал из её тела… словно нож яростно вонзался ей в сердце, и она ничего не могла остановить. Эту боль — разрывающую сердце, выворачивающую внутренности — она не забудет до конца жизни.
Она поднялась, губы её дрожали:
— Убирайся!
Цзян Сюэтин вдруг резко указал на неё пальцем:
— Е Пинцзюнь, не пожалей об этом!
Его яростный рёв едва не заставил её рассмеяться. Она сказала:
— С чего бы мне жалеть?!
Сюэтин коротко рассмеялся и решил быть жестоким до конца:
— Думаешь, это всё ещё мир семьи Юй? Смотри, я никогда не останусь под чужой пятой. Я обязательно выбьюсь в люди. Теперь Юй Чансюань тебя даже не хочет. Чем же ты так гордишься передо мной?! Если сегодня откажешься от меня, а потом захочешь, чтобы я снова тебя захотел, то уже не сможешь.
Е Пинцзюнь внезапно подняла руку и толкнула весь ряд цветочных подставок. С громовым грохотом всё обрушилось, словно обвалился цветочный холм, осколки разлетелись повсюду. Даже Цзян Сюэтин отшатнулся, поражённый её решительностью.
Она вложила в этот толчок столько силы, что руки всё ещё дрожали. В ней бушевали ярость и ненависть; грудь болела, будто её резали ножами, дыхание едва держалось, но она отчётливо произнесла:
— Цзян Сюэтин, желаю тебе успеха на каждом шагу. А теперь — убирайся отсюда!
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
