Он снова сел и тронул струны:
— На самом деле, я еще не проиграл Чанли-сюн окончательно. Он красиво мечтает, но разве на деле все так просто? Даже если я перейду на его сторону и мы вместе поддержим Бай Синсяня, пробить магические формации тех пленников гор и морей будет не так-то легко.
В одной только этой затяжной войне трудно определить победителя.
Украсть диск формаций уже невозможно: в прошлый раз Хань Ци ударил по траве и спугнул змею1, так что теперь Дицзюнь наверняка настороже.
К тому же, клан Шаньхай уже не тот, что прежде: их численность не составляет и десятой части от былых времен, и нет многих грозных личностей — например, отца Инь Чжанли, а таких свирепых зверей, как Хуньдунь, Инь Чжанли выпускать не намерен.
Без настоящего артефакта, способного сокрушить небеса, разве будет легко победить Небесный клан?
Дицзюнь, будучи «вожаком стаи», всегда пользовался превосходной репутацией в Небесном клане, и какому-то Бай Синсяню ее не поколебать.
Хоть сокрушительное поражение в городе Биань и было позорным, но тогда Дицзюнь только вернулся после прохождения испытания, так что это было простительно.
К тому же, все произошло в мире мертвых, и люди Небесного клана не видели этого своими глазами…
Пока Хань Ци размышлял, сквозь облака, свистя, пронесся луч света.
Син Ну поймал его — это была нефритовая табличка. Заглянув в нее духовным сознанием, он потрясенно воскликнул:
— Учитель, в Высшем мире что-то случилось!
Хань Ци отозвался:
— М?
— Та Сян-гунян… — при упоминании Сян Хайкуй в глазах Син Ну промелькнуло уважение. — Она прорвалась в Небесные пределы и захватила диск формаций…
Услышав, что Сян Хайкуй захватила диск и имела возможность активировать его, но не сделала этого, Хань Ци понял, что угадал: Инь Чжанли и впрямь не собирался выпускать трудноуправляемых узников.
Вслед за этим на его лице отразилось сомнение.
Судя по тому, что он знал о Сян Хайкуй, ее пренебрежение запретами на самом деле было состоянием «безразличия». Проще говоря, у нее не было ни малейшего понимания общей ситуации или чувства долга: она любила того, кто любил ее, а все остальное было для нее прахом.
Спасение Ци Иня должно быть сейчас ее главной задачей, но она смогла сдержаться и не тронуть диск в такой ситуации — не из страха перед хаосом в мире, а ради того, чтобы сберечь дело всей жизни Инь Чжанли.
— Похоже, дела Чанли-сюн плохи, — Хань Ци крепко нахмурился. — Должно быть, произошло некое непредвиденное событие, которое полностью нарушило его планы. Это серьезнее, чем когда-либо прежде.
Син Ну вдохнул:
— Что же это может быть за событие?
— Если оно превзошло все ожидания, как я могу догадаться? — Хань Ци поднял голову и увидел, что свет звезд на небосводе потускнел. — Десять дней…
Снова развилка, на которой необходимо сделать выбор.
***
Прошло пять дней подряд, ничего не происходило.
Сян Хайкуй становилась все спокойнее.
Чем больше она расслаблялась, тем сильнее натягивались нервы Цзинжаня; он следил за каждым ее движением духовным сознанием.
Со стороны это выглядело так, словно ядовитая змея затаилась в тени, выцелив добычу и выжидая момент для броска.
Но на самом деле все было наоборот: в этот миг он был добычей, а Сян Хайкуй — той самой змеей, от которой ему приходилось постоянно обороняться.
Сян Хайкуй в прошлом слишком много голодала, поэтому до сих пор не привыкла к полному воздержанию от пищи. Шел пятый день, и без еды она чувствовала панику, похожую на приступ гипогликемии.
К счастью, запасов у нее хватало: поев вяленой оленины, приготовленной для нее Бай Синсянем, она захотела чего-нибудь горячего.
В нефритовой коробке нашлось несколько заранее сделанных заготовок для хлеба, и она привычно испекла одну в алхимической печи.
Она идеально выдержала температуру, и когда ванильный хлеб достали из печи, аромат разлился повсюду.
Цзинжань наблюдал за всем процессом, опасаясь, что она что-то замышляет.
Но этот запах показался ему необъяснимо знакомым, из-за чего он то и дело отвлекался.
Лишь увидев форму готового хлеба, он внезапно вспомнил: раньше, когда он проходил испытание в мире людей, он часто покупал такой на завтрак.
Цзинжань слегка опешил. Ранее она говорила, что в те годы часто наблюдала за ним со стороны.
Оказалось, она не просто наблюдала, но и ела то, что любил он, и даже научилась это готовить.
Запах был почти таким же, и он верил, что вкус тоже не будет сильно отличаться.
Словно легкий ветерок пронесся над водой — его сердце дрогнуло, и холодные, жесткие черты лица постепенно смягчились.
Ищ разделяло большое расстояние, и Сян Хайкуй воспринимала его как пустое место. Заметив, как он жадно уставился на хлеб в ее руках, она тоже на миг замерла, а затем почувствовала, как к горлу подступила тошнота.
Привычки. Слишком много привычек было связано с ним.
Выбросить это сейчас было бы слишком очевидным жестом. Сян Хайкуй взмахнула рукой и бросила хлеб ему:
— Что, разве ты не говорил, что жизнь на Земле казалась тебе нереальной?
Прежде чем мозг успел среагировать, рука Цзинжаня непроизвольно вытянулась вперед.
Тепло мгновенно разлилось от ладони по всему телу.
Опустив взгляд на выпечку в своей руке, он смягчился даже взглядом.
Дни перерождения во время испытания и впрямь не имели особой реальности, но когда любимый аромат коснулся ноздрей, это словно пробудило некие воспоминания, скрытые в самих клетках тела.
Он только собирался откусить кусочек, как внезапно вспомнил о том леденце, который когда-то протянул Сян Хайкуй.
После мимолетного забытья его прошиб холодный пот.
Сян Хайкуй поначалу ругала себя, но, заметив его бурную реакцию, озадачилась, а затем вдруг расхохоталась:
— Что, боишься, что я применю твой же путь против тебя же2 и подсуну яд под видом нежности?
Цзинжань стиснул зубы.
Тьфу, Сян Хайкуй и хотела бы, да жаль, что у нее нет яда, способного его свалить.
В душе она сожалела, но на словах проигрывать не собиралась:
— Если бы я так поступила, Тянькуан стал бы меня презирать!
Меч в футляре рядом с ней дрогнул: это Тянькуан запрыгал внутри, словно соглашаясь с ее словами.
Цзинжань яростно смял хлеб в кулак и резко произнес:
— Половина из десяти дней уже прошла, а от Инь Чжанли ни слуху ни духу. Ты все еще можешь спокойно сидеть?
— Видя, как ты не можешь усидеть на месте, я чувствую, что смогу просидеть так еще сто лет.
Сян Хайкуй убрала печь и продолжила медитацию.
Цзинжань медленно разжал руку; смятый хлеб начал постепенно возвращать форму.
Неужели она специально приготовила это, чтобы отомстить ему, вызвав «сопереживание»?
Цзинжань начал вспоминать каждую мелочь их совместной жизни.
Человек рядом был его возлюбленной, но также и тем, кто мог в любой момент использовать его или причинить боль.
Каково ей было тогда — кажется, теперь он это понимал.
Сердце, уже однажды разбитое, словно снова треснуло, отозвавшись резкой болью.
Нет, он едва не поддался ее чарам!
В зрачках Цзинжаня загорелось золотое пламя, и он вихрем возник перед ней.
Сян Хайкуй среагировала мгновенно. Прежде чем он схватил ее за запястье, она отпрыгнула с мечом на пол-чжана прочь, с трудом удерживаясь, чтобы не обнажить клинок:
— Не забывай о нашем уговоре!
Цзинжань навис над ней:
— Это другое!
Сян Хайкуй не понимала, о чем он говорит.
Цзинжань заговорил убежденно:
— Ты сейчас хочешь убить меня, но ты мне дорога, и я никогда не помышлял о том, чтобы причинить тебе вред. Это совершенно разные вещи!
Что за бред?
Сян Хайкуй долго соображала, что он имел в виду под этим «другое». Похоже, он ошибочно решил, что она приготовила еду с намерением отомстить ему.
— Я не хочу обсуждать с тобой «вред», давай поговорим о твоем так называемом «дорога», — Сян Хайкуй уставилась на золотое пламя в его глазах. — Ты хоть понимаешь, что это значит — когда кто-то тебе дорог?
- ударить по траве и спугнуть змею (打草惊蛇, dǎ cǎo jīng shé) — совершить неосторожное действие, которое предупреждает противника об опасности. ↩︎
- применить твой же путь против тебя же (以彼之道还施彼身, yǐ bǐ zhī dào huán shī bǐ shēn) — использовать против человека его собственные методы или приемы. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
