Мао Каншань поставил точку.
Сун Дяньян оставалось только подчиниться.
Бедная Сяо Ся, ей приходится столько переживать из-за неё и старика Мао.
Тому, кто взял Сяо Ся в ученицы, крупно повезло — такая ученица заботливее родных детей.
Сун Дяньян была благодарна Ся Сяолань, но в то же время беспокоилась за Мао Гоушэна.
У него уже трое детей, самому скоро сорок, и нужно быть совсем никчёмным, чтобы Ся Сяолань так легко лишила его дара речи. Найдись у него хоть один аргумент, он не мямлил бы «ты… ты…» полчаса, прежде чем замолкнуть.
Ся Сяолань прописала Мао Гоушэну горькое лекарство, и тот едва не сгорал от стыда и обиды.
Вспомнив, что живет и ест за счет Ся Сяолань, Мао Гоушэн лишился всякой уверенности и, весь покраснев, принялся собирать вещи, чтобы вернуться в Ханчэн.
Сун Дяньян была полна тревоги, а Мао Каншань даже бровью не повел:
— Пусть уходит. Если он уйдет сейчас, пусть потом не винит родного отца в том, что тот не помог. Мао Гоушэн, ты правда совсем не задумывался над словами Сяо Лани?
Лицо Мао Гоушэна посинело — он долго копил эту обиду в себе:
— Вам больше нравится помогать чужому человеку! Помогли ей, и теперь она имеет право тыкать мне в нос моими неудачами! Раз у вас есть такая ученица, то этого и достаточно. Она богатая, почтительная, да еще и талантливый архитектор. Она станет вашей гордостью, и вам больше… больше не нужен такой сын, как я!
Он не умел говорить так складно, как Ся Сяолань, чтобы нравиться всем. У него не было её связей и возможностей. Даже в молодости он не был таким сообразительным, как она.
Пару дней назад Мао Гоушэн пытался разузнать о Ся Сяолань у Лю Юна, и тот, как её дядя, не упустил случая расхвалить племянницу. Первое место на вступительных экзаменах в провинции Юнань, третье место по всей стране — Мао Гоушэн слушал это до посинения.
Он прекрасно понимал, что даже если бы он сам сдавал экзамены на двадцать лет моложе, занять первое место в провинции было бы невероятно трудно.
Мао Каншань широко раскрыл глаза:
— Что за чушь ты несешь?! Твоя мать стоит прямо здесь. Если не хочешь быть моим сыном, то сначала верни ей жизнь, которую она дала тебе, вынашивая десять месяцев и ставя на ноги!
Мао Гоушэн сорвался, но и Мао Каншань не отступал ни на шаг. Сун Дяньян стояла рядом и просто плакала.
— За одну жизнь дважды отцом и сыном не стать, поговорите спокойно, не ссорьтесь…
По крайней мере, нельзя так ругаться — это слишком сильно ранит чувства.
Мао Каншань мог быть суров с сыном, но при виде слез жены его гнев наполовину угас.
Обессиленно опустившись на стул, Мао Каншань и сам начал в себе сомневаться. Неужели он действительно ошибся? Но с таким характером и складом ума, если бы он насильно продвигал Гоушэна вверх, разве это не погубило бы его?
Раньше Мао Каншань был полон амбиций и считал, что Нин Яньфань не должен стоять выше него. Но сейчас он подумал, что если оставить в стороне профессиональный уровень архитектуры, то в воспитании детей Нин Яньфань оказался успешнее.
Дети, воспитанные «размазней» Нином, выросли очень гибкими людьми. В глазах общества карьера чиновника, которую выбрал отец Нин Сюэ, считалась блестящим будущим. Нин Яньфань не заставлял своих детей во что бы то ни стало заниматься архитектурой.
Мао Каншань вспомнил своих троих сыновей и двух дочерей; включая рано ушедшего старшего сына, все они работали в сферах, связанных с архитектурой.
Он и не думал предлагать им что-то другое. Преемственность профессий в семьях существовала задолго до образования КНР: сын кузнеца учится кузнечному делу, сын крестьянина продолжает возделывать поле, сын чиновника учится, чтобы тоже стать чиновником… Такова многовековая традиция культуры Китая.
— Ладно, хочешь уйти — уходи. Какую дорогу выберешь в будущем, ту и держись, я больше не стану вмешиваться.
Мао Каншань дважды сказал, что «не будет вмешиваться», но чувства в эти слова вкладывал разные. Если в первый раз он хотел подстегнуть Мао Гоушэна, то сейчас в его голосе сквозила безнадежная горечь.
Мао Гоушэн тоже опешил. Мао Каншань часто ругался, но редко проявлял слабость; за всю жизнь он, пожалуй, почти никогда не сдавался, в том числе и перед детьми.
Мао Гоушэн видел, как радовался Мао Каншань в последние дни. Тот хоть и уставал, но был необычайно бодр духом; Мао Гоушэн мог бы описать это состояние как возвращение к тем временам, когда отца еще не сослали в деревню. Помнится, тогда голос Мао Каншаня всегда гремел. Дом был тесным, но по выходным он забивался студентами, и громогласные наставления отца разносились по всему жилому кварталу.
Смелость, которой Мао Гоушэн только что набрался, мгновенно испарилась. Ся Сяолань на самом деле не ошиблась в нем: по сравнению со своей женой Чжэн Шуцинь, Мао Гоушэн хоть и был никчемным, но у него еще оставались остатки стыда. Нападки Ся Сяолань в последние дни пробудили в нем это чувство стыда в полной мере; он и сам теперь терзался позором, раскаянием и растерянностью.
«Сыновняя почтительность» Ся Сяолань заставила Мао Гоушэна устыдиться того, как он пренебрегал родителями.
Пусть у него не было выдающихся способностей, но то, что родители каждый день ели пустую лапшу на воде, а его матери с больными ногами приходилось подниматься на шестой этаж — всё это происходило с молчаливого согласия Мао Гоушэна.
Квартиру не стоило менять. И не следовало позволять старикам так сильно экономить. Его забота о родителях уступала заботе постороннего человека, и это, естественно, вызывало в нем жгучий стыд и сожаление.
Растерянность же касалась его собственного будущего. Он не хотел прозябать в безвестности в Провинциальном проектном институте, но не знал, что предпринять.
Раньше он думал, что ему просто не везет, но, оказавшись в Пэнчэне, понял, что значит быть разгромленным в пух и прах. Его всухую обыграла юная Ся Сяолань. Разумеется, его теоретическая база была сильнее, чем у неё, но у него не было того таланта, который заставляет людей изумляться. В двадцать лет он не решился бы бросить вызов проекту Нин Яньфаня, и даже сейчас, когда ему почти сорок, положи перед ним чертежи Нина — он не посмеет и пальцем их тронуть.
Он трепетал перед славой Нин Яньфаня и не верил в собственные силы. К стыду, раскаянию и растерянности добавился комплекс неполноценности. Неужели отец не продвигал его только потому, что он бездарен и позорит семью Мао?
На какое-то время отец и сын замолчали. Мао Гоушэн бросил одежду, которую держал в руках, и пробормотал:
— Почему всё так вышло?..
В молодости он тоже был полон амбиций и верил, что обязательно засияет в мире архитектуры. Он был уверен в себе, ведь из троих братьев Мао только его отец устроил в Провинциальный проектный институт.
Так когда же он стал таким трусливым? И когда начал винить во всем судьбу и окружающих?
Сун Дяньян продолжала вытирать слезы. Мао Каншань был удручен. Лицо Мао Гоушэна выражало полную растерянность.
Тишина в комнате пугала. Только в такие моменты люди осознают, что ссора — это еще не самое страшное. Ссора — это недовольство текущим положением дел, желание что-то изменить; люди ругаются, лишь когда не могут найти правильный способ договориться. По-настоящему страшно становится тогда, когда ни у кого не остается сил даже на спор.
Впрочем, Мао Гоушэн больше не заикался об уходе. Все трое больше не возвращались к этой теме.
К счастью, Ся Сяолань была человеком широкой души и сделала вид, что не замечает странного поведения семьи Мао. Она вскрыла этот гнойник, но у неё не было чудодейственного лекарства, которое помогло бы ране затянуться.
Именно в такой атмосфере Ся Сяолань впервые встретилась со своим старшим соучеником Чжоу Маотуном.
Чжоу Маотуну было около сорока, он был в самом расцвете сил, а успехи в карьере придавали ему уверенный и воодушевленный вид. В этой уверенности чувствовалась солидность — в конце концов, до реформы строительное управление провинции Гуандун не было коммерческим предприятием, и на Чжоу Маотуне как на руководителе лежал отпечаток человека из системы.
Увидев Ся Сяолань, Чжоу Маотун первым делом спросил:
— Я слышал от учителя, что младшая сестренка учится на архитектурном факультете Хуацина, набор 84-го года?
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
