Вдовствующая императрица мягко улыбнулась и заметила, что эти мудрые слова совсем на меня не похожи.
Из-за внезапных весенних заморозков здоровье Вдовствующей императрицы совсем расстроилось. Я бросилась к придворным лекарям, но те лишь разводили руками и твердили, что ей нужен полный покой. Разозлившись на их беспомощность, я в сердцах перебила все чашки на столе.
Момо Чжан остановила меня, умоляя не гневаться попусту.
Я помчалась во дворец Цяньмин, чтобы потребовать объяснений от Чжан Цзинсина, но евнух Цюань преградил мне путь. В этот момент из дверей дворца вышла Сун-фэй.
Да-да, теперь она уже стала Сун-фэй — благородной супругой.
Она заносчиво сообщила мне, что Его Величество занят государственными делами и принять меня не может, а потому мне лучше уйти.
В ответ я влепила ей пощечину и велела опуститься на колени. Она посмела отказаться, и тогда я ударила её еще раз.
Разгневанная до глубины души, я вернулась во дворец Цынин и пожаловалась Вдовствующей императрице, что Сун Яньчжи проявила ко мне дерзость. Вдовствующая императрица ласково погладила меня по голове, и во взгляде её была лишь бесконечная нежность.
А сразу после этого меня посадили под замок во дворце Фэнци на полмесяца.
Что и требовалось доказать: все мужчины — лживые создания.
Я, должно быть, первая императрица в истории государства, которую заперли в собственных покоях за то, что она оттаскала по щекам обнаглевшую наложницу!
Чжижун не спеша взяла с тарелки пирожное с османтусом, отправила его в рот и меланхолично отозвалась:
— Вообще-то, нет, не первая.
Я: «…»
Что ж, признаю свою дремучесть.
Сказать, что я была в ярости — ничего не сказать. Из-за этого, когда евнух Цюань несколько раз пытался навестить меня во время моего домашнего ареста, я наотрез отказывалась его принимать. Хотя Чжижун и твердила, что у него, должно быть, какое-то спешное дело.
В конце концов я позволила ему войти. Первым делом, едва переступив порог, он грохнулся на колени. Хм, раз уж ему так нравится стоять на коленях, пусть стоит, мне-то что, я даже смотреть на него не желала.
Видя, что я не обращаю на него внимания, он подполз к моим ногам и принялся умолять:
— Ваше Величество, не гневайтесь на государя, у Его Величества тоже есть свои тайные причины и трудности.
Я лишь усмехнулась и велела Чжижун выставить его вон.
Едва истек полумесячный срок моего заточения, я вихрем помчалась во дворец Цынин. Увидев, что Вдовствующая императрица жива и здорова, я с облегчением выдохнула.
Она с улыбкой отерла слезы с моего лица и ласково промолвила:
— Я ведь обещала тебе дожить до ста лет. Наша малышка Ваньэр еще не научилась быть настоящей императрицей, так разве могу я позволить себе уйти?
Я отчаянно закивала головой, умоляя её ни в коем случае не нарушать своего обещания.
Тем временем влияние Сун-фэй росло день ото дня, а вместе с ним — и её спесь. Во время утреннего приветствия она на всех смотрела волком, но пуще всех невзлюбила Чэнь Ии.
Думаю, её просто бесило, что Чэнь Ии носит тот же высокий титул фэй, что и она.
К счастью, моя привычная снисходительность и забота о наложницах принесли плоды: мало кто решился переметнуться на сторону этой выскочки.
Старшая сестра предупредила меня, чтобы я получше приглядывала за Шэнь-шуньи. Они с Сун-фэй забеременели почти одновременно, и последняя наверняка спит и видит, как бы извести соперницу.
Так что теперь я каждый день металась между дворцом Цынин и дворцом Хуалэ1.
Стоило мне послать какой-нибудь подарок Шэнь-шуньи, как Сун-фэй тут же требовала себе точно такой же, вплоть до изысканных кушаний.
Не желая опускаться до мелочных дрязг, я просто велела евнуху Цюаню доставлять аналогичные подношения в её дворец Дэсинь.
Чэнь Ии как-то спросила, почему я не посылаю с этим Чжижун. Я в шутку хлестнула её по голове ивовым прутиком и обозвала глупышкой:
— А если она подсыплет туда яд, а потом обвинит во всем меня — что тогда делать?
Ии со смехом обозвала меня «цзицзэй»2.
Что ж, я и сама чувствовала, что становлюсь всё умнее и осмотрительнее.
Когда я похвасталась этим старшей сестре, она ласково погладила меня по голове и тихо произнесла:
— Ты совсем взрослая стала, сестренка.
Но в день, когда у Шэнь-шуньи начались роды, Сун-фэй отозвала к себе всех придворных лекарей и повитух, заявив, будто у неё самой открылось кровотечение. Шэнь-шуньи осталась одна, без всякой помощи. В панике я бросилась искать Чжан Цзинсина, но евнух Цюань огорошил меня вестью, что государь покинул дворец.
Тогда я решила силой забрать повитух из дворца Дэсинь, но дорогу мне преградила императорская гвардия.
Как мило! Чжан Цзинсин даже личную гвардию отдал в её распоряжение!
Служанка Сун-фэй по имени Шуан-эр осмелилась преградить мне путь и лепетать, что родильный покой осквернен нечистотой3, и благородной государыне не подобает туда входить.
Я отвесила ей звонкую пощечину и велела всыпать двадцать ударов палками. Как смеет какая-то девка указывать мне? Жизнь женщины, которую я бережно опекала долгие десять месяцев, сейчас висит на волоске от смерти, а мне говорят — «не подобает»?!
Ворвавшись в родильную палату, я увидела бьющуюся в предсмертных муках Шэнь-шуньи. Я крепко сжала её руку и взмолилась, чтобы она держалась из последних сил.
Я крикнула ей, что уже отправила людей, чтобы те буквально за шиворот притащили того нерадивого лекаря прямо из его дома.
— Ваше Величество… я не могу смириться! — хрипела она в полузабытьи. — Я каждый день уступала Сун Яньчжи, терпела её издевки… Если я умру вот так, я не обрету покоя… Не обрету, Ваше Величество!
А потом, собрав последние силы, она взмолилась: если она испустит дух, чтобы я позаботилась о её дитя. Ей не нужны были для дочери ни богатство, ни знатность — лишь бы жизнь её сложилась мирно и благополучно.
Она кричала от невыносимой боли, сжимая мою ладонь мертвой хваткой так, что у меня пальцы хрустели. Это мучение продолжалось до самой полуночи, пока ребенок наконец не появился на свет.
Я безумно боялась навредить крохе, ведь я совсем не умела держать младенцев, поэтому велела повитухе поднести девочку поближе, чтобы мать могла взглянуть на неё. Я прошептала роженице, что у неё родилась прекрасная маленькая гунчжу — первый ребенок в этих стенах, старшая императорская дочь — Хуанчаннюй4.
- Дворец Хуалэ (华乐宫 / Huálè gōng) — жилой дворец во внутреннем гареме, название которого буквально переводится как «дворец великолепной радости» (или «дворец гармонии и процветания»).
↩︎ - Цзицзэй (鸡贼 / jīzéi) — разговорное китайское выражение (изначально из пекинского диалекта), означающее человека хитрого, расчетливого, прижимистого или по-житейски пронырливого. В данном контексте подруга использует его любя, в значении «продуманная», «хитроумная» или «себе на уме».
↩︎ - Оскверненность родильного покоя (产房污秽 / chǎnfáng wūhuì) — старинное китайское суеверие, согласно которому процесс родов и сопутствующая ему кровь считались ритуально «нечистыми». Мужчинам и высокопоставленным особам (включая императрицу) не рекомендовалось входить туда, чтобы не осквернить себя и не навлечь несчастье.
↩︎ - Старшая императорская дочь / Хуанчаннюй (皇长女 / huángzhǎngnǚ) — официальный статус первой по старшинству дочери императора. Этот титул обладал огромным весом в придворной иерархии, независимо от ранга её матери.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
