Освободив наконец свою ладонь, я осторожно пошевелила пальцами. Хвала богам, целы, не сломал.
Едва завидев меня, государыня тоже залилась слезами. Она присела у постели, ласково расспрашивая, сильно ли еще болит рана, как я себя чувствую и не хочется ли мне отведать чего-нибудь вкусненького.
Креветочные рулетики «бабочки», ломтики рыбы в имбирном соусе, пряные молодые голуби с пятью специями, дикая утка «восемь сокровищ», золотые рулетики «рука Будды», запеченная в печи нежная курочка, густой суп из акульих плавников и крабового мяса, побеги аралии — изысканный горный деликатес…
Конечно, хоть мне и безумно хотелось отведать всей этой роскоши, в меня решительно ничего не лезло.
Я тихонько попросила: «Мне бы очень хотелось повидать старшую сестру».
Вдовствующая императрица мягко ответила: «Еще несколько дней, еще совсем немножко — и ты её увидишь».
Как бы не так! Самый долгий срок на свете — это то самое людское «еще несколько дней».
Понимая, что спорить бесполезно, я вздохнула: «Тогда я хочу слоеных пирожных с османтусом».
От удара ножом я, к счастью, не умерла, но провалялась в постели целых три месяца, прежде чем раны хоть немного затянулись.
Чжан Цзинсин после каждого утреннего приема заглядывал ко мне. Вообще-то я порывалась сказать ему, что уже могу есть сама… но стоило вспомнить, какими словами я его честила перед покушением, как язык у меня тут же отнимался.
Наверное, это была его изощренная императорская месть: он прекрасно знал, что я и пикнуть не посмею, даже наевшись досыта, и упрямо продолжал кормить меня с ложечки изо дня в день.
В итоге я округлилась прямо на глазах.
Но хуже всего было другое. Чжижун, боясь, что я соскучусь в четырех стенах, изо всех сил пыталась меня развеселить. Она без конца рассказывала мне истории, но память у нее была девичья: одну и ту же байку она могла повторить раз пять или шесть подряд. И если я не смеялась, бедняжка так искренне и горько расстраивалась!
Приходилось мне из чистой жалости каждый раз покатываться со смеху, усердно изображая бурное веселье.
В таких сладких муках пролетели три месяца, и вот на пороге показался Новый год — еще один год моего пребывания во дворце государства Ци.
А что приносит с собой Новый год?
Правильно! То, что мастерицы из Дворцового швейного ведомства опять придут шить мне новые наряды!
Я взахлеб расписывала главной мастерице, какие фасоны и узоры мне по душе. Государыня ведь разрешила: в этом году я могу заказать себе столько платьев, сколько душеньке угодно.
Нафантазировав на целую гору нарядов, я притомилась и велела швеям вернуться завтра.
После обеда наконец-то пришла старшая сестра.
Как я и думала, едва взглянув на меня, она тут же разразилась слезами.
Эх… Наверное, решила, что её младшая сестричка мало того что умом не блещет, так теперь еще и превратилась в упитанную глупышку.
Сестра рассказала, что матушка серьезно захворала и уехала поправлять здоровье в даосский монастырь. Я послушно кивала, уплетая куриную ножку, а в глубине души горько сожалела, что больше не доведется мне отведать её знаменитых тушеных кроличьих голов.
Мне безумно хотелось спросить, почему в тот день, когда она приходила во дворец, она так и не заглянула ко мне, но я побоялась, что от моих расспросов сестра снова разрыдается, и прикусила язык.
Я заикнулась было, что хочу выйти на улицу поглядеть на снег, но сестра строго-настрого запретила, напоминая, что раны еще слишком свежие. Я покорно согласилась, не смея больше ни о чем просить.
Вдовствующая императрица сделала великую милость и разрешила сестре остаться во дворце на ночь, чтобы побыть со мной. От безграничного счастья мне даже горькое лекарство показалось сладким как мед.
Я с улыбкой осушила пиалу. Чжан Цзинсин наблюдал за мной со странным, трудночитаемым выражением лица. Наверное, подумал, что я пью снадобье как-то неблагородно и неотесанно. Ну и пусть! Настроение у меня было чудесное, так что спорить с ним я не собиралась.
Вечером я затащила сестру к себе в постель, и мы долго лежали в обнимку под теплым одеялом. Я взахлеб шептала ей обо всем, что происходило со мной во дворце: о том, как по утрам жду Чжан Цзинсина с утреннего приема, как каждый день переписываю буддийские сутры и учу бесконечные правила этикета, и как по ночам, когда подводит живот, прошу Чжижун тайком приготовить мне что-нибудь перекусить… Я выложила ей абсолютно всё, до самых мелких пустяков.
Старшая сестра нежно смотрела на меня с мягкой улыбкой. Какая же она всё-таки красавица! Когда она улыбается, у неё на щеках появляются две очаровательные ямочки. Мне кажется, на всём белом свете нет никого прекраснее моей сестры.
Мы проболтали до самой полуночи и, наконец не выдержав, уснули. Когда на следующее утро я проснулась, сестра уже ушла, оставив на столе целый обед, приготовленный её собственными руками.
За едой я по неосторожности обожгла язык, а когда потянулась за водой, неловко повернулась и потревожила рану на груди. Боль была такой резкой, что я не выдержала и разрыдалась.
Я плакала навзрыд очень долго. Даже после того как лекарка наложила свежие снадобья, я всё никак не могла успокоиться. Чжижун бережно обняла меня и гладила по голове, пытаясь утешить.
— Чжижун, что же мне делать? — сквозь слезы жаловалась я. — Мне так плохо, так больно!
Чжижун ласково уговаривала меня потерпеть еще капельку, уверяя, что всё уже почти зажило. Еще совсем чуть-чуть.
И я терпела. Терпела, стиснув зубы.
Я терпела вплоть до девятнадцатого года эры Цзинхуэй, когда мои раны наконец полностью затянулись.
Этот год принес много потрясений. А началось всё с того, что в один прекрасный день я сидела в покоях Вдовствующей императрицы и развлекала её игрой в го. Как раз в тот момент, когда я мучительно разрывалась между тем, чтобы «сдаться на милость победителя» или «поставить всё на кон», во дворец бесцеремонно ворвались люди.
Точнее сказать, туда с шумом ввалилась целая толпа вооруженных бунтовщиков.
От испуга я выронила черный камень прямо на доску. Даже не взглянув, куда он покатился, я тут же загородила государыню собой.
И, разумеется, нас обеих в тот же миг скрутили.
Нас грубо выволокли во двор. Я подумала, что эти невежи совершенно лишены почтения к старости и любви к юности. Вдовствующая императрица — пожилая женщина, неужели нельзя было полегче?!
Я даже высказала им это в лицо, но меня попросту проигнорировали.
Ну и ладно, не очень-то и хотелось.
Оказавшись на улице, я увидела мужчину, одетого во всё белое. Я подумала, что если поставить его рядом с вечно хмурым Чжан Цзинсином, то они станут вылитыми Хэй-Бай Учан — Черным и Белым вестниками смерти из дешевых уличных книжек.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
