Эти слова матушки озадачили Каннин. Несколько дней она безвылазно сидела за чтением хуабэнь1, на основе которых составила несколько, как ей казалось, безупречных планов, чтобы проверить чувства Чжу Жуна.
Шаг первый: как гласили книги, любая девица должна быть писаной красавицей и блистать талантами, дабы пленить сердце мужчины.
С этого дня Каннин каждое утро наряжалась так, что затмевала весеннее солнце. Она велела слугам перетащить свой цинь2 поближе к дворцу Цяньмин и каждый день устраивала там засаду. Стоило Чжу Жуну показаться на дорожке, как она тут же принималась самозабвенно перебирать струны.
Она бренчала на струнах до тех пор, пока не начинала дрожать от холода, но объект её воздыханий даже глазом не повел.
Полный провал.
Шаг второй: нужно подстроить непредвиденное обстоятельство, чтобы разыграть классическую сцену «герой спасает красавицу». Чувства вспыхнут в один миг, а в решающий момент можно будет смущенно лепетать: «Скромная дева готова отплатить за спасение своим телом…»
Тогда Каннин отшвырнула цинь и, едва завидев Чжу Жуна, притворилась, будто поскользнулась прямо перед ним.
Чжу Жун остановился и безучастно заметил:
— Ваше Высочество, снег растаял еще три дня назад.
Каннин: «…»
Полный провал.
Шаг третий: путь к сердцу мужчины лежит через его желудок.
Каннин принялась ежедневно пропадать на императорской кухне, постигая азы кулинарного искусства. Она усердствовала так рьяно, что повара со слезами на глазах умоляли гунчжу пощадить их и больше не мучить.
Полный провал.
Шаг четвертый: необходимо найти общие интересы, чтобы всегда было о чем поговорить.
Стоило Каннин завидеть Чжу Жуна, как она принималась декламировать стихи:
— «Стоит лишь Золотому ветру встретиться с Нефритовой росой — и эта встреча затмит бесчисленные союзы в мире смертных…»
— «Когда пусто в сердце, то пуст и Путь-Дао. Когда стихает ветер, замирает и лес. Рассеются плывущие облака, явится ясная луна, отражая в себе горы и реки…»
— «Красные бобы растут на юге, сколько веток распустится весной? Собери их побольше, мой милый, ведь они сильнее всего рождают тоску… Эй! Эй, Чжу Жун, постой, не уходи! Рождают тоску по любимому!»
Полный провал.
Шаг пятый, шаг шестой, шаг седьмой…
Чжу Жун прожил в столице целый год, и весь этот год Каннин неотступно следовала за ним по пятам.
Весна сменялась осенью, и вот вновь закружился зимний снег.
Прошел ровно год с тех пор, как Каннин впервые встретила Чжу Жуна. И ровно год с тех пор, как Чжан Чэнхань покинул императорский дворец.
Нынешняя зима выдалась небывало суровой. Мороз стоял такой, что Каннин не смела и носа высунуть на улицу, так что её великую охоту на Чжу Жуна пришлось временно приостановить.
В эту же зиму ушел из жизни старый генерал Чжао, дедушка Чжан Чэнханя по материнской линии. Император издал указ о посмертном пожаловании ему почетного титула Дин-го-гуна3 первого класса.
Благородная супруга Шу-гуйфэй поведала Каннин, что старый генерал Чжао приходился отцом покойной императрице. Всю жизнь он провел в седле и военных походах, заработав множество недугов, а после безвременной кончины дочери его здоровье и вовсе подорвалось.
Теперь же, со смертью старого генерала, во всем некогда могущественном клане Чжао осталась лишь одна-единственная наследница — старшая молодая госпожа Чжао.
Получив дозволение государя, благородная супруга Шу-гуйфэй покинула дворец, дабы совершить обряд оплакивания покойного в поместье Чжао.
Каннин никогда прежде не переступала пределов Запретного города, поэтому на сей раз увязалась вместе с ней.
Ей всегда казалось, что резиденция рода Чжао, служившего верой и правдой пяти поколениям императоров, должна быть величественной, строгой и внушающей благоговейный трепет, ну или, по крайней мере, роскошной, под стать великому клану.
Она и подумать не могла, что здесь окажется так безлюдно и сиротливо.
— Это не сиротство, — тихо произнесла Шу-гуйфэй, словно угадав мысли дочери. — Это покой. Вся их семья… они всегда были сотканы из тишины.
Ворота и залы усадьбы были завешены белыми траурными лентами. Чжао Жохуа, облаченная в простые белые одежды скорби, вышла навстречу гостьям, но Шу-гуйфэй мягко удержала её, не дозволив склониться в глубоком поклоне.
Каннин заметила, как матушка достала из широкого рукава какую-то нефритовую вещицу густо-зеленого цвета и бережно вложила в ладони тетушки Чжао. До ушей гунчжу долетел тихий голос матери:
— Это Ваньэр перед самой кончиной отдала мне. Наказала передать тебе, если ты останешься совсем одна. Она очень хотела написать тебе письмо, но рука её уже не держала кисть… Ей осталось лишь просить меня передать тебе её слова. Она умоляет тебя пожить еще немного. Просит присмотреть за Его Величеством: бережет ли он себя, не держит ли зла на то, что она покинула его так рано? — голос матушки дрогнул от сдерживаемых слез, и Каннин крепче сжала край её шелкового одеяния. — Ей хочется, чтобы ты набралась сил и помогла Чэнханю отыскать хорошую супругу. Не нужно гнаться за знатностью или богатством, лишь бы молодые любили друг друга и жили душа в душу, без тайн и обид. Ваньэр просит тебя исполнить всё это, а уж потом уходить к ней. Она будет ждать тебя на том свете, чтобы ты обо всем ей поведала во всех подробностях.
Перед тем как покинуть поместье Чжао, Каннин обернулась. Тетушка Чжао, одинокая фигура в белоснежном траурном платье, стояла на коленях в храме предков. Её спина, хоть и хрупкая, оставалась безупречно прямой.
Каннин кожей чувствовала её безмерную скорбь — такую глубокую, что, казалось, она способна преодолеть любые расстояния и дотянуться от самой столицы до заснеженных рубежей Великой степи.
Словно тот свисток, в который было вложено слишком много тягостных чувств — чувств, от которых невозможно отступиться, невозможно забыть, но которые так невыносимо тяжело нести на своих плечах.
Каннин вдруг отчаянно захотелось подойти, крепко обнять тетушку и шепнуть, чтобы та больше не плакала.
Но она не посмела. Не решилась подойти близко. Ей казалось, что горе заразно, ведь её собственное сердце уже щемило от глухой, невыносимой тоски.
— Ничтожный подданный бьет челом пред Вашим Высочеством гуйфэй, — у самых ворот усадьбы Чжао дорогу им преградил немолодой мужчина в простых холщовых одеждах.
— Нин-эр, это мой самый близкий двоюродный брат. Поприветствуй дядю, — мягко подсказала дочери Шу-гуйфэй. Однако не успела Каннин раскрыть рта, как мужчина с горькой усмешкой остановил её:
— Ваше Высочество, вы слишком добры к вашему покорному слуге, это чересчур высокая честь для меня. Меня давным-давно изгнали из клана Чэнь, так по какому праву я могу зваться дядей Ее Высочества гунчжу?
— Раз уж ты пришел сюда, братец, отчего не зайдешь внутрь?
— Она… едва ли захочет меня видеть.
Когда они уже устроились в повозке, везущей их обратно в императорский дворец, Каннин спросила у матери, действительно ли тот дядя влюблен в тетушку Чжао. Шу-гуйфэй с любопытством поинтересовалась, как дочь это поняла.
— По глазам, — ответила Каннин. — Любовь во взгляде ни за что не утаить.
— Они были обручены с самого детства, росли бок о бок… Но судьба сыграла с ними злую шутку. В те годы семьи Чэнь и Чжао олицетворяли собой два столпа государства — гражданскую и военную власть. Их брачный союз немедленно сочли бы заговором и попыткой сколотить придворную фракцию. Наветы завистников лишили их всякой надежды на совместное будущее.
Один ради любви согласился отречься от семьи и покинуть род Чэнь.
Другая так и не смогла бросить родной дом Чжао на произвол судьбы.
Так они и разминулись. Одно мимолетное решение — и целая жизнь прошла порознь.
- Хуабэнь (话本子 / huàběn) — средневековые китайские народные повести, городские рассказы или любовные романы, часто выпускавшиеся в виде недорогих печатных книжек.
↩︎ - Цинь (琴 / qín) — здесь имеется в виду гуцинь (古琴), древний семиструнный щипковый инструмент. Игра на цине входила в число «четырех благородных искусств», которыми должна была владеть каждая образованная девушка из приличного общества.
↩︎ - Дин-го-гун (定国公 / Dìngguógōng) — высокий аристократический титул («Герцог, умиротворяющий государство»), жаловавшийся за выдающиеся военные и государственные заслуги перед империей.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
