Слова упали в тишину, и в зале вороны и воробьи притихли1. Сюй Дань прикрыл лицо рукавом, вытирая слезы, и лишь тогда заметил, что его лицо уже давно намокло.
Не обращая внимания на свою утраченную выдержку, он развернулся и, спотыкаясь, покинул Тайсюэ. Направляясь в сторону шумного Юйшитая, он в смятении бормотал:
— Я тот, кто пишет историю. Путь в лазурные анналы2 открыт, и я готов по нему идти. Даже если вы не пойдете, я обязательно пойду.
Вскоре после его ухода кто-то в зале негромко произнес сам себе:
— Моя мать в те годы погибла от рук последователей культа призраков.
Словно в забытьи, он бросился вслед за Сюй Данем. Хэ Чжун, привстав на цыпочки и глядя в спину удаляющемуся Сюй Даню, вдруг вспомнил, как когда-то перед помостом Дяньхун сказал: «Три года весна была полна снега, и цветы не распускались, лишь в этом году наступил чистый свет3».
Оказалось, Небеса уже давно ниспослали тайное знамение: прояснение наступило еще и потому, что вернулся старый друг.
Он словно очнулся от сна и вскочил с места:
— Брат Сюй, подожди меня!
Сун Лин пил уже пятый чайник чая.
Здание Юйшитая было выстроено очень высоким. Когда он стоял на стуле и писал, то, случайно оглянувшись, мог увидеть вдали над рекой Бяньхэ одинокую тень террасы Тинхуа. Его золотое изваяние оказалось заперто в делах давно минувших дней, увлекая за собой души тех, кто не должен был преклонять колени и напрасно погибать.
Он вспомнил летний полдень в зале Цзышань, когда он дремал, привалившись к столу. Сун Ци услышал от Ло Вэй, что он спит, и не стал входить. Они вдвоем стояли перед лакированным деревянным окном, и их голоса переплетались со стрекотанием цикад.
Сун Ци радостно и вполголоса хвастался:
— А-цзецзе, вчера я написал новое стихотворение, и многие учителя его хвалили. Принес показать тебе и второму брату.
Ло Вэй, обмахиваясь веером, с интересом ответила:
— Чудесно, дай-ка сначала мне взглянуть. То стихотворение, что ты написал для меня в прошлый раз, широко разошлось по столице и очень меня прославило. Сегодня я специально приготовила для тебя лучшую ледяную чашу, чтобы отблагодарить…
Вспоминал он и вечера, когда закатные лучи заливали небо, а он пил вино в башне Фэнлэ вместе с Лю Фуляном, Цзо Чэньцзянем и Ян Чжун.
Хотя наследнику престола не следовало тайно сходиться с учеными мужами, ему искренне нравились сочинения этих троих, а случайная встреча в башне Фэнлэ показалась знаком судьбы, и он согласился разделить с ними хмельной пир.
За столом они говорили об управлении государством, об идеалах и стремлениях. Развеселившись, он узнал, что все трое были родом из Цзинчу, Лянгуан и других мест, где процветал культ принесения людей в жертву злым духам, и в юности они немало от него натерпелись. Слушая их юную и искреннюю благодарность, он глубоко чувствовал, что все его труды были не напрасны.
Ян Чжун был человеком крайне педантичным и любил чистоту, и оставалось загадкой, как он мог дружить с порывистым Цзо Чэньцзянем. Захмелев, Цзо Чэньцзянь обнял его и едва не выплеснул все съеденное прямо ему на грудь. Видя страдальческое лицо Ян Чжуна, Сун Лин не сдержался и рассмеялся.
Лю Фулян был человеком застенчивым, но вино держал хорошо: когда те двое уже валились с ног, его рука, подливавшая чай, даже не дрогнула.
Заметив синеву под глазами Лю Фуляна, Сун Лин подшутил над ним: мол, ты сейчас оседлал весенний ветер4, отчего же ворочаешься с боку на бок? Тот опешил и прошептал:
— Ваше Высочество, не смейтесь надо мной… Я… я скоро женюсь на дочери своего наставника. В эти дни, стоит мне подумать об этом, я от радости не могу уснуть всю ночь.
Стоя спиной к улице, Сун Лин услышал приближающиеся издалека шаги.
Он поднял руку и смахнул едва проступившую влагу в уголках глаз, запрокинул голову и посмотрел на небо — лето было в самом разгуле, ни единого облачка на тысячи ли вокруг.
Пэй Си помог ему спуститься со стула. Сун Лин долго молчал, затем медленно обернулся к толпе ученых мужей в белых одеждах, собравшихся под помостом.
То исковое прошение уже передали по рукам, и теперь все они, низко склонив головы, пребывали в раздумьях.
Взгляд Сун Лина скользнул по лицам, замечая на них гнев, раскаяние и скорбь. Он горько усмехнулся и вдруг достал из рукава огниво. Присев, он поджег только что законченное стихотворение «Ай Цзинь Тянь»5, которое издали казалось залитым свежей кровью.
Языки пламени устремились вверх, стремительно пожирая податливую бумагу сюань. В шуме разгорающегося огня Ло Жун, стоявший ближе всех и видевший каждое его движение, первым не выдержал, упал на колени и, захлебываясь слезами, воскликнул:
— Тысячу лет здоровья и благополучия Его Высочеству наследному принцу!
Сюй Дань, не колеблясь, подобрал полы халата и опустился на колени, а за ним и пятьдесят три чиновника, ученых мужа и все ученики Тайсюэ. Простые люди, теснившиеся вокруг, передавали друг другу кровавое письмо, оставленное Юй Цюши перед смертью для Сун Яофэн. От прочитанного захватывало дух. Люди подняли взоры и увидели, что солнце стоит в самом зените, окутывая человека на помосте ослепительным сиянием.
И тогда все перед Юйшитаем склонились в поклоне, и их голоса сотрясли половину Бяньду:
— Да пребудет с наследным принцем вечность!
Ло Вэй, выслушав пересказ Чжоу Сюэчу, наконец-то с облегчением выдохнула.
С улыбкой она поднялась и тихо распорядилась:
— Велите слугам еще раз подмести в зале Ганьфан. Будем ждать господ министров.
Юйшитай находился совсем близко к императорскому городу и недалеко от зала Ганьфан. Чжоу Сюэчу, входя, не прикрыла двери, и потому сюда тоже доносились отзвуки потрясающих небо и землю приветствий.
Сун Лань в оцепенении сидел на холодных золотых ступенях. Он тряхнул головой, но этот шум не исчезал.
У него кружилась голова, губы побелели, а золотая лестница под ним становилась все ярче и холоднее — так холодно, что он невольно вздрогнул.
В следующий миг он услышал голос Ло Вэй:
— Ты возвысился, опираясь на коварство и мрак, я же убью тебя, опираясь на истинный Путь.
Это был ответ на его недавний вопрос: «Почему ты не убила меня?»
Ло Вэй подошла к нему. Ее голос звучал спокойно и безразлично, в нем сквозила острая стужа:
— Столько лет я была рядом с тобой и так искусно притворялась, что в конце концов ты поверил. На самом деле мне хватило бы одного удара ножом, чтобы покончить с тобой. Множество ночей, лежа рядом, я едва сдерживалась, чтобы не сделать этого. Но в такие моменты я всегда вспоминала, как в юности читала об «орхидеях и полыни, сгорающих вместе»6, то чувствовала лишь презрение. Благородное растение даже в пламени не пожелает сгорать вместе с сорняком.
— Краткий миг ясности убедил меня в том, что ты не можешь умереть вот так. «В такой-то день такого-то года император Даинь Чжао-ди погиб от руки убийцы» — подобная запись в хрониках была бы слишком несправедливой. Я не просто убью тебя, лишив плоти, я уничтожу твою славу после смерти. Я сделаю так, чтобы ты сгинул в той самой молве, которую взрастил собственными руками, и чтобы в лазурных анналах ты оставил дурную славу на десять тысяч лет7.
— Ты так боялся дурной смерти, что, взойдя на престол, выбрал себе имя «Чжао», означающее свет. Но я придумала для тебя имя, которое подходит тебе куда больше, послушай: «В такой-то день такого-то года заговор Ли-ди был раскрыт, и он был казнен в зале Ганьфан».
— Посмертное имя — Ли, что значит «не раскаивающийся в былых прегрешениях».
— Тебе нравится?
- Вороны и воробьи притихли (鸦雀无声, yā què wú shēng) — полная, гробовая тишина. ↩︎
- Путь в лазурные анналы (青史有路, qīng shǐ yǒu lù) — Лазурными анналами называют исторические хроники. ↩︎
- Чистый свет (晴明, qíng míng) — созвучно с названием праздника Цинмин, также означает ясную, безоблачную погоду. ↩︎
- Оседлать весенний ветер (春风得意, chūn fēng dé yì) — состояние успеха или сильного воодушевления. ↩︎
- Ай Цзинь Тянь (哀金天, āi jīn tiān) — «Плач по Золотым Небесам», название стихотворения. ↩︎
- Орхидеи и полынь сгорают вместе (兰艾同焚, lán ài tóng fén) — гибель благородного и низкого в одном бедствии. ↩︎
- Оставить дурную славу на десять тысяч лет (遗臭万年, yí chòu wàn nián) — обрести вечное бесславие в истории. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
