В этот день Сун Лань ночевал в зале Цяньфан один. Ло Вэй легла пораньше. Глубокой ночью в покоях царила мертвая тишина, как вдруг налетел порыв ветра с дождем. Мелкие капли застучали по бумаге на окнах, словно шумный ропот.
Последние весенние цветы осыпались под ударами дождя, наверняка завтра утром земля будет усеяна увядшими алыми лепестками.
Ло Вэй проснулась от звука падающих цветов и, открыв глаза, увидела силуэт, сидящий у ее ложа.
Ворвавшийся в зал ветер развевал полог кровати. Человек был одет в жемчужно-белое одеяние ланьшань, на котором в слабом свете свечей проступали гроздья скрытых узоров из переплетающихся ветвей.
Она вдруг вспомнила, как в юности касалась рукава юноши и спрашивала, что это за узор, который она раньше не видела. Почему это не облака? Почему не цветы сокровищницы? И не драконы, не водяные змеи и не морские волны на прибрежных скалах, символизирующие незыблемость империи?
Он сжимал ее ладонь, ведя пальцами по непрерывному рисунку, и объяснял, что это «переплетающиеся ветви», также называемые «лозой долголетия». Был день праздника Шанъюань и одновременно его Праздник тысячи осеней. Этот узор символизировал бесконечное перерождение жизни и пожелание непрекращающегося счастья.
От этого случайного прикосновения ее щеки вспыхнули. Она хотела было скрыть смущение и отнять руку, но, повернув голову, заметила, что его лицо тоже подозрительно покраснело, хотя он и пытался сохранить невозмутимый вид.
Это открытие пробудило в ней озорство, и она, перехватив инициативу, сама принялась водить его рукой по узору снова и снова.
Прекрасные, живые побеги вьющихся трав, причудливо переплетенные и бесконечные… Она прильнула к его уху и намеренно прошептала:
— Мне вспомнились строки из древней песни: «Ты должен стать подобным монолиту, а я — подобной камышу; камыш гибок, как шелковая нить, а монолит непоколебим»1.
Едва договорив, она почувствовала, что это дурной знак.
Теперь, оглядываясь назад, она понимала, что эта фраза, всплывшая в миг нежности, стала роковым пророчеством. Возможно, именно с того момента им была суждена разлука. Одному — остаться на ветке, другой — упасть в озеро.
Тогда Ло Вэй поспешила поправиться, отдаваясь мечтам:
— Если бы мы были героями преданий, то стали бы двумя камнями, выпавшими из рук богини Нюйва, когда та чинила небо. Рожденные вместе и встретившиеся вновь, мы бы высекали искры при столкновении — такие яркие, такие вечные!
Попытка исправить сказанное оказалась бесполезной — проклятие в итоге сбылось.
Вспоминая эти дела минувших дней, Ло Вэй невольно протянула руку и ухватилась за край рукава стоявшего перед ней человека. Ее голос походил на бред:
— Ты пришел навестить меня?
Заметив, что она проснулась, он привлек ее к себе и обнял:
— Тебе приснился кошмар?
Аромат амбры был слишком густым и властным. Ло Вэй очнулась почти мгновенно, холод пробежал от позвоночника до кончиков пальцев. В полумраке их силуэты иногда казались удивительно похожими, и в полузабытьи она не смогла их различить.
Однако ей следовало различать их. Тот, другой, никогда не являлся в ее сны. В призрачных видениях возникал лишь его прежний облик, и тот прежний он обращался к ней прежней. Она наблюдала за этой парой юных влюбленных, чувствуя себя абсолютно посторонней.
Она видела смутную спину, видела воображаемое прошлое и хотела спросить: «Ты ненавидишь меня?», но слова застревали в горле.
Вопроса не было, но был ответ. В ту ночь ей явился беспросветно черный морок. Ни образов, только голос — «Конечно, я ненавижу тебя. Ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу, ненавижу».
Впрочем, она больше не боялась этих слов. Проснувшись, она могла сказать себе: «Ничего страшного, ничего».
Когда я закончу всё, то приду к тебе.
В последнюю весеннюю ночь четвертого года правления под девизом Цзинхэ цветы опали. Ло Вэй быстро пришла в себя и тихо проговорила:
— Никакого кошмара, это был хороший сон.
Во сне можно услышать голос. Даже если это фраза «ненавижу тебя», это всё равно хорошо.
Она разжала руку, оперлась на столик для отдыха и вытерла пот со лба платком.
— Цзы Лань, почему ты пришел в такой час?
Сун Лань небрежно ответил:
— Сегодня я расправился с родом Линь. Среди ночи не спалось, на душе было неспокойно, вот и решил зайти к тебе.
Спустя всего два дня после публичного разбирательства в трех ведомствах Ху Миньхуай получил показания с подписью и печатью Линь Чжао. Не имело значения, были они правдивы или фальшивы, важно было лишь то, что император уже вынес свой вердикт. К тому же Юй Цюши за эти два дня не предпринял никаких действий, так что чиновнику оставалось лишь поступать в соответствии с волей государя.
Как и упоминал Е Тинъянь перед Сун Ланем в тот день, государственная казна была пуста, и семья Линь, сама подставившаяся под удар, стала для императора идеальным предлогом.
Е Тинъянь провел в Министерстве наказаний всего три дня. Кроме той деревянной стрелы с оперением, против него не было никаких улик. Ху Миньхуай поначалу сомневался и лично допрашивал его, надеясь поймать на путаных словах, пока тот пребывает в беспамятстве.
Кто же знал, что этот человек окажется тверже золота и стали. За три дня он не сомкнул глаз, перенес наказание палками и пребывание в абсолютной тьме. Обычный человек на его месте давно бы сломался духом и начал допускать ошибки.
Но когда Ху Миньхуай пришел к нему с допросом, сурово и резко задавая вопросы, тот остался изысканно вежлив и рассудителен. Даже узнав о своем освобождении, он лишь попросил найти ему новое чистое одеяние — благородному мужу не подобает выглядеть столь неопрятно.
Члены клана Линь изначально не занимали никаких должностей, так что дело обошлось без лишения чинов. После публичного суда Сун Лань приказал провести обыск и конфискацию имущества семьи Линь. Поговаривали, что Линь Куйшань устроил сцену у дверей дома Юй Цюши, тот пригласил его войти, но в итоге так и не подал прошение императору о заступничестве за Линь.
Ло Вэй понимала, что Юй Цюши всё прекрасно осознает. Е Тинъянь подготовил доказательства и свидетелей настолько искусно, что если бы Юй Цюши подал прошение, на следующий же день поползли бы слухи, Глава правительства недоволен государем, вступил в сговор с родственниками ради покушения и намерен устроить государственный переворот. Подобных примеров в истории было слишком много, и он не смел позволить себе оказаться в центре такого водоворота.
В конце концов он лишь через Юй Суйюнь осторожно намекнул Сун Ланю, чтобы тот не преследовал дочерей семьи Линь, которые уже вышли замуж за представителей других родов.
Сун Лань не дал прямого ответа, но и не послал людей за ними, что можно было считать молчаливым согласием.
Показания, которые изначально получил Ху Миньхуай, гласили, что Линь Чжао некоторое время назад в пьяном угаре совершил убийство. Жертвой стал человек из чиновничьей семьи, чьи родные пытались подать жалобу. Линь Куйшань не смог замять дело деньгами и надеялся, что сын займет первое место на весенней охоте и выслужится перед Сун Ланем, чтобы, когда дело всплывет, государь проявил к нему милость.
Однако Линь Чжао, помня о старой вражде с Сун Ланем, рассудил, что исправить положение уже невозможно. Будучи человеком дерзким и вспыльчивым, он решил воспользоваться случаем и организовать покушение, которое «не будет раскрыто».
* * * * *
- Ты должен стать подобным монолиту, а я — подобной камышу; камыш гибок, как шелковая нить, а монолит непоколебим (君当作磐石，妾当作蒲苇，蒲苇韧如丝，磐石无转移, jūn dāng zuò pán shí, qiè dāng zuò pú wěi, pú wěi rèn rú sī, pán shí wú zhuǎn yí) — строки из древнекитайской поэмы «Павлин летит на юго-восток», метафора вечной любви и верности. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
