Чжу Чжаньцзи вдруг вспомнил, что, пока спешил сюда, совсем забыл подготовить поминальную табличку для своего дабань. Он велел нескольким мелким евнухам принести чистую деревянную дощечку, но те лишь переглянулись и с горькой усмешкой ответили, что в дворцовых кладовых таких вещей нет, и если она нужна, то придется делать заказ в Нэйгуаньцзянь.
Чжу Чжаньцзи хотел было рассердиться, но, повернув голову, случайно заметил у ворот Сихуамэнь кучу наколотых дров, поверх которой стояла большая черная сковорода — видимо, стражники сами готовили себе еду. В Пекине никто в Пурпурном запретном городе не осмелился бы самовольно разводить огонь; лишь в Нанкине, где управлению давно не уделяли должного внимания, царила подобная распущенность.
Впрочем, для Чжу Чжаньцзи это оказалось удобным. Он мог взять широкое полено и после небольшой обработки превратить его в простую поминальную табличку. Хотя это было несколько непочтительно по отношению к дабань, но в чрезвычайных ситуациях следовало исходить из обстоятельств, а когда в южной столице все успокоится, можно будет без опоздания устроить достойное жертвоприношение.
Те двое младших служителей были не слишком надежными, поэтому Чжу Чжаньцзи решил пойти и выбрать дерево сам. Однако стоило ему приблизиться к Сихуамэнь, как он услышал снаружи шум. Судя по содержанию спора, кто-то пытался войти, но его сдерживала стража.
Кто же мог быть настолько дерзок, чтобы посметь ворваться в дворцовый город? Неужели мятежники из Белого лотоса? Чжу Чжаньцзи подошел ближе и увидел за воротами дяньбу в форменной одежде Тунчжэнсы. Перекинув через плечо выкрашенный желтым лаком рыбий тубус, тот пытался прорваться внутрь, но его намертво блокировали гвардейцы с алебардами. Дело едва не дошло до драки.
Тунчжэнсы отвечало за передачу внутренних и внешних документов; такие ведомства существовали и на севере, и на юге. Этот дяньбу явно был служащим нанкинского Тунчжэнсы. А гвардейцев привел из Пекина Чжу Бухуа, и они сменили здесь караул всего несколько месяцев назад. Обе стороны не подчинялись друг другу, поэтому и вели себя крайне враждебно.
Чжу Чжаньцзи громко крикнул:
— Что за шум вы здесь подняли?
Услышав, что прибыл тайзы, гвардейцы поспешно опустились на одно колено, дяньбу тоже торопливо склонился. Чжу Чжаньцзи спросил, в чем дело. Дяньбу ответил:
— Четверть часа назад в Тунчжэнсы доставили срочное донесение из столицы, отправленное с гонцом «восемьсот ли», с приказом немедленно известить Дунгун. Ваш покорный слуга не смел медлить и поспешил в дворцовый город, но они преградили мне путь, заявив, что без позволения евнуха Чжу никто не имеет права входить!
Начальник караула поспешил оправдаться:
— Евнух Чжу сказал, что обстановка снаружи все еще неспокойная, а императорский город долгое время оставался без должной защиты. Чтобы разбойники не потревожили Дянься, он сурово приказал держать все четыре входа на запоре.
Чжу Чжаньцзи слегка кивнул:
— У Тунчжэнсы нет намерения чинить препятствия, а у стражи есть стремление к бдительности. Вы все верно исполняете свой долг, никто из вас не виноват, вы все молодцы.
Все присутствующие вздохнули с облегчением и хором возблагодарили за милость. Чжу Чжаньцзи втайне испытал гордость, полагая, что его решение было в духе добродетельного правителя и в будущем может быть вписано в исторические хроники как поучительный случай. Он протянул руку и сказал:
— Приказ Чжу-цина нарушать не стоит, так что передай мне тубус через ворота.
Дяньбу поспешно отвязал рыбий тубус и передал его начальнику караула, а тот, почтительно держа его обеими руками, вручил Чжу Чжаньцзи. Чжу Чжаньцзи первым делом взвесил его в руке — тубус был легким, значит, документ внутри не слишком объемный. Затем он осмотрел крышку: пчелиный воск в пазах был целым, без следов вскрытия, а на стыках стоял оттиск печати «Сокровище императорской любви к родне».
— Я покинул Пекин всего десять с небольшим дней назад. Какое же спешное дело у Фухуана, о котором он хочет мне сообщить? — Чжу Чжаньцзи стало любопытно. Однако вокруг было слишком много лишних глаз, поэтому он привязал тубус к поясу, решив вскрыть его только по возвращении во дворец Чанлэ. Сейчас же ему все еще нужно было найти полено, чтобы сделать поминальную табличку и принести жертву дабань — ведь нужно начинать с малых дел.
Тайзы и не подозревал, что в это самое время на пристани Дуншуйгуань двое его подчиненных ломали голову над одной важной проблемой.
— Что ты сказал? Секту Белого лотоса подкупил кто-то из высокопоставленных лиц при дворе? — в голосе Юй Цяня звучало с трудом сдерживаемое потрясение.
У Динъюань пожал плечами:
— Я не говорил, что это наверняка так. Просто если собака лает — значит, пришёл вор, если петух кричит — значит, явился призрак1; это лишь выводы, основанные на здравом смысле.
Юй Цянь был неглуп и мгновенно уловил в этих словах еще более глубокий намек.
- Если собака лает — значит, пришёл вор, если петух кричит — значит, явился призрак (狗叫有贼、鸡叫有鬼, gǒu jiào yǒu zéi, jī jiào yǒu guǐ) — китайская идиома, означающая, что у любого события есть своя скрытая причина или предзнаменование. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.