Так Рама рек, и Лакшмана тогда
Дал принцу доблестному свой ответ:
— Да, если ванар, кары не страшась,
Нарушит слово, вскоре трон и власть
Станут ценой за подлый сей обман.
Не мню его я столь лишенным чувств,
Чтоб он посмел навлечь беды удар.
Но коль в плену утех своих погряз
И милость презирает, ослеплен, —
Пусть разделит он участь брата: впредь
Негоже править подлецу такому.
Во мне вскипает гнев неудержимый,
Пылающая яростью душа
Велит мне ныне покарать того,
Кто предал веру и обет нарушил.
Пусть сын Бали с отважными вождями
Из рода ванаров твою супругу ищет.
Так рек герой и, пламенем войны
Объят, схватил свой лук. Но Рама вновь,
Сменив на милость гнев, его унял
И так ответил подобающим речам:
— Герой, чья так чиста, как у тебя, душа,
Вовек не вступит на греховный путь.
Лишь тот, кто сердце гневное смирил,
Названья истинного воина достоин.
Не подобает, брат мой, для тебя
Столь чуждым быть для нежности сердечной;
Не дай стопам, во гневе сбитым с толку,
Покинуть путь, по коему ты шел.
От слов суровых, гневных воздержись,
Речами мягкими вниманье заслужи
И укори Сугриву за вину:
За ложный обет и потраченное время.
Тогда храбрейший Лакшмана внял воле,
Которую явил ему брат,
И, все свои помыслы ему посвятив,
В столичный город ванаров отправился.
Как пик горы Мандары в небеса
Вздымается, так Лакшмана предстал,
И лук его ужасный изогнулся,
Подобно радуге Индры в небесах.
Печаль и ярость брата в нем зажгли
В груди пожар неистовый. Деревья
Валились наземь, стоило ему
Пройти в порыве гневном; под стопами,
Стремительно летящими вперед,
В пыль разлетался камень мостовой.
Достиг он горной, скрытой в глубине
Кишкиндхи, где круты ее холмы,
Где площади и улицы полны
Ванаров бесчисленным числом.
Губа в негодованье задрожала,
Когда узрел потомок Рагху рать
Вождей ванаров, вышедших к нему,
Дабы смиренно преклонить колена.
Когда предстал могучий принц пред взором
Толпы идущих ванаров, они
В смятенье кинулись хватать обломки скал
И древеса гигантские. Увидев это,
Сильнее гнев в нем вспыхнул, словно масло,
Подлитое в огонь. Едва вожди
Узрели этот взор и лик суровый,
Как у бога смерти, — в диком страхе
Они пустились в бегство. Задыхаясь
От ужаса, бежали все в палаты
К Сугриве-царю, чтоб поведать там,
Что в ярости идет сюда Лакшмана.
А царь, беспечный, далекий от тревог,
Сжимал в объятиях прекрасную Тару
И в дальнем тереме, укрывшись с ней,
Не слышал зова шумных вестников.
Потом, по слову знатных лордов созваны,
Из городских ворот гурьбой густой
Ванары вышли — каждый словно слон
Или грозовая туча: все в трепете.
Свирепые бойцы с челюстью мощной,
С когтями тигра, сеющими смерть;
Иные силой равны десяти слонам,
Другие ж сотню одолеть могли.
А те вожди, что были всех сильней,
В себе несли мощь десяти сотен.
Лакшмана с гневным взором наблюдал
Толпу ванаров с древами в руках.
Повсюду так укрывшись за стеной,
Они свой город от врага хранили.
За ров, кольцом обвивший все стены,
Вожди ванаров вышли; на равнине
Они сплоченным строем, как бойцы,
Стояли гордо, к битве снарядившись.
Глаза Лакшманы вспыхнули алым при этом зрелище, его грудь вздымалась от бурных вздохов, и яростный огонь вырвался наружу, подобно пламени, пробивающемуся сквозь дым. Герой стоял, подобно свирепому змею: его лук напоминал раздутый капюшон, в ярком и остром наконечнике его стрелы виделось мелькание змеиного языка, а в его собственной всепокоряющей мощи — яд смертельного укуса.
Царевич Ангада заметил его гневный взор, и всякая надежда покинула его сердце. Тогда Лакшмана, чьи большие глаза горели яростью, обернулся к Ангаде и сказал:
— Ступай и скажи царю, что Лакшмана ждет аудиенции у городских ворот; чье сердце, о укротитель врагов, отягощено горестями брата. Вели ему внять слову Рамы и спроси, поможет ли он своему другу. Ступай, пусть царь узнает мою весть, а затем со всей быстротой возвращайся сюда.
Царевич Ангада выслушал его и, обезумев от печали, вскричал, глядя на вождя:
— Это сам Лакшмана; движимый гневом, он пришел к городу моего отца.
Перед грозными словами и яростным взором сына Рагху он вздрогнул и затрепетал. Он поспешил обратно через городские ворота и, обремененный страшной вестью, разыскал царя Сугриву, наполнив его уши и уши Румы своими сомнениями и страхами.
Он склонился перед Румой и царем и почтительно коснулся их стоп, припал он и к дорогим стопам Тары и снова поведал пугающую весть. Но слух царя Сугривы притупился, убаюканный любовью, вином и негой, и слова Ангады не пробудили спящего от забытья.
Но едва сын Рагху приблизился, испуганные ванары подняли крик и попытались снискать его милость, в то время как страх терзал каждое тревожное сердце. Они увидели его, и когда они собрались вокруг, от могучей толпы поднялся гул, подобный шуму низвергающихся потоков или грому при вспышке молнии.
Крики ванар прервали сон Сугривы, и он проснулся: его глаза все еще были красны от вина, а шея была украшена гирляндами цветов. Всполошенные голосом Ангады, пришли два повелителя ванар, знатные и прославленные: одного звали Якша, другого — Прабхава, мудрые советники в делах пользы и права.
Они пришли и, возвысив голоса, сообщили, что сын Рагху близко:
— Два брата, непоколебимые в своей истине, каждый из которых блистает в расцвете юности и достоин власти, сошли с небес, приняв человеческий облик. Один из них стоит у твоих ворот, держа в воинственных руках свое могучее оружие. Его весть — это возничий, что мчит нетерпеливого посланника, движимого его смелым намерением и посланного по воле Рамы.
Собравшиеся ванары увидели его и бросились бежать, подняв громкий крик ужаса. Сын царицы Тары, Ангада, поспешил на переговоры с богоподобным мужем. Все еще сверкая очами от ярости и ненависти, Лакшмана стоит у городских ворот, и трепещущие ванары едва находят силы бежать, опаленные молниями его взгляда.
— Ступай со своим сыном, со своими близкими и сородичами, чтобы снискать благосклонность царевича, и почтительно склони голову, чтобы его пламенный гнев угас. Исполни то, что велит тебе праведный Рама, и будь верен своему данному слову.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
