Там, где вокруг высились величественные чертоги, он нашел дворец еще прекраснее; его царственная высота и великолепие указывали на то, что здесь обитает сам царь Равана. Отборный отряд с луками и мечами охранял покой своего владыки. Там почивали знатные жены ракшасов и многие прекрасные ликом царевны, которых рука Раваны отняла у побежденных царей.
Высоко в вышине резные своды
Сверкали переменчивым сияньем
Рубинов, жемчугов и всех камней
На золотых столпах под ними.
Приятно веял кроткий воздух,
Дыша небесным летом там,
Меж благовонных древ блуждая,
Чьи ветви гнулись под плодом.
Ни стража путь не преграждала,
Ни дверь, ни вход не запирали;
Лишь нежный ветерок встречал
Пришельца, словно гость радушный
Родного брата привечал
И в дом усталого манил.
Вступил он в залу пребольшую
С резною кровлей и стеной,
Раваны-великана гордость,
Любимую, как лик невесты.
Не счесть чудес, что там сияли:
Помост хрустальный, блеск ступеней,
Серебро, злато и огни
Хризолитов и альмандинов.
Благоухал там цвет весенний,
Мелькало лебедя крыло,
И белизна его сквозь кольца
Дымов алоэ пробивалась.
— Это небеса Индры! —
вскричал Ванар,
С восторгом озираясь. —
Здесь всех богов обитель,
Дом вечного блаженства.
Мягчайшие ковры лежали,
Отрадные очам и стопам,
Где спали девы молодые,
Устав от игр и от забав.
Вино умолкло на пиру,
Затихли звуки торжества.
Ножной браслет не звякнет боле,
И пояс не звенит в покое.
Так, если птица в гнезда свилась,
Смолк лебедь, спит пчела в тиши,
Лилии на пруду почиют,
Пока их солнце не разбудит.
Подобно небу в час зимы,
Где звезды счету не подвластны,
Сияла зала звездами живыми,
Что тьму ночную прочь прогнали.
— Это те самые звезды, —
воскликнул вождь, —
Что осенью скользят к земле,
Чтобы предстать в обличье краше
И здесь сиять неподражаемо.
Дивясь, взирал он на изящество
Их поз и нежных очертаний.
Одна, откинув голову, спала,
Обнажена рука, и пояс расстегнулся.
Венок, что украшал ее чело,
У девы по соседству стан обвил.
Мелькнули ножки без браслетов,
Которые сияли прежде там;
А здесь почила госпожа в величии
Всех облачений праздничных своих.
Другая спала, распустив рукой
Все завязки и ленты на себе.
В небрежной грации иная прилегла,
Отбросив прочь каменья и уборы,
Словно росток, когда по нем прошел
Свирепый слон, неся разорение,
И бросил в прах, лишив его цветов.
Одна недвижна, будто смерть, лежала,
И лишь ее дыханье благовонное
Слегка вздымало кружево вуали,
Что над уснувшим ликом колыхалось.
Там дева, сном любви объята,
На зеркало главу склонила,
Как лилия, что лепестками
Коснулась тихих вод ручья.
Другая, черноокая, прижала
Лютню к своей вздымающейся груди,
Как будто руки нежные сплела
Вкруг милого, о ком душа томилась.
А та прелестная уснувшая в объятьях
Сосуд серебряный держала,
Сама — как свежий, юный и прекрасный
Венок из роз, повисший на кувшине.
В плену беспечности лежали девы,
От плясок и от песен притомившись,
И в сладком сне склонялись на покой —
Одна другой на грудь главу склонила.
Щека нежна, видна едва-едва
Под ворохом опавших лепестков,
А пряди длинные волос скрывали
Красу подруги, что была видна.
Переплелись в разбросе руки, ноги,
Вкруг талий и изящных шей сплелись;
И этот женский цвет лежал в покое,
Как лепестки в небрежно сбитой куче.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
