Подавленная безмерным стыдом, она сжалась, и всё её тело дрожало.
Каждое слово Рамы, подобно стреле, пронзало сердце госпожи;
И из её прекрасных глаз неудержимо хлынул поток печалей.
Наконец она осушила заплаканные взоры и, прерываясь от рыданий, ответила так:
— Неужели ты, высокородный принц, можешь прогонять знатную женщину такими речами? Подобные слова пристали лишь ничтожному простолюдину, но не принцу по рождению и благородному духу. Всей своей добродетельной жизнью клянусь: я не та, какой меня рисуют твои слова. Если иные вероломны, неужели ты не найдешь ни любви, ни правды во всем женском роде? Сомневайся в других, если хочешь, но признай истину, которую явила вся моя жизнь. Если тогда, когда исполин схватил свою добычу, я оказалась в его ненавистных объятиях и ощутила хватку, которой так страшилась, — вини в том судьбу и похитителя, но не свою супругу. Что могла сделать беспомощная женщина? Моё сердце принадлежало мне и оставалось верным. Почему же тогда, когда Хануман, посланный тобой, разыскал город Ланку за морем, ты не вынес свой приговор об отвержении? Тогда, перед лицом вождя, смерть — скорая смерть — принесла бы облегчение, и я не влачила бы в горе и боли эту затянувшуюся жизнь, увы, напрасно. Тогда бы ты избежал бесплодной борьбы и не подвергал бы опасности свою благородную жизнь, пощадив друзей и отважных союзников, избавленных от их тщетного и изнурительного подвига. Неужели всё забыто, всё? Моё рождение, когда я была названа дочерью Джанаки, рожденной землей-кормилицей? Тот день триумфа, когда я, дева, вложила свою дрожащую руку в твою? Моё кроткое послушание твоей воле, моя верная любовь в радости и в беде, что никогда не ослабевала по зову долга — о царь, неужели всё забыто, всё?
Затем она повернулась к Лакшмане и заговорила, в то время как вздохи и рыдания прерывали её речь:
— Сын Сумитры, приготовь погребальный костер, моё прибежище в темном отчаянии. Я не хочу жить, неся это бремя позора, покинутая и одинокая. Разожженный огонь положит конец моим горестям и станет моим лучшим и вернейшим другом.
Герой поднял печальные глаза и с тоской взглянул на Раму, в чьем суровом взоре не было ни жалости, ни милосердия к плачущей царице. Ни один вождь не осмелился встретиться с этим взглядом, просить о чем-либо, вопрошать или советовать. Приказ был отдан, дрова сложены, и, готовая умереть, стояла дочь Джанаки. Она медленно обошла вокруг своего господина, с почтением поклонившись богам, затем, воздев умоляющие руки, женщина смиренно воззвала к Владыке Огня:
— Коль это любящее сердце, ведомое добродетелью, никогда не отступало от сына Рагху, то ты, Огонь, свидетель всего сущего, защити моё тело на костре. Коль сын Рагху напрасно возвёл этот навет на Ситу, услышь и помоги.
Она умолкла и, бесстрашная до самого конца, шагнула в неистовую ярость пламени. И тогда раздался пронзительный крик всех женщин, детей и мужчин, видевших, как она, украшенная самоцветами и в праздничном убранстве, пала в неистовство огня.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
