Рука Фу Тинъюнь была мягкой и нежной, с легкой прохладой, словно драгоценный нефрит цвета бараньего жира. Смолянисто-черные густые брови, покорные, будто легкие перышки, придавали её лицу еще большую кротость. А большие миндалевидные глаза всегда сияли так ярко и живо, напоминая самые ослепительные звезды в летнюю ночь — взглянув лишь раз, уже невозможно забыть… Чжао Лин молча созерцал сидевшую перед ним девушку. Все его прежние сомнения перед тем, как примкнуть к Му-вану, тревога за её безопасность после разлуки, сомнения в собственных силах при неудачах и груз ответственности за новые успехи — все это вмиг сделалось ничтожным.
В глубине его глаз заплескалась теплая, искристая улыбка.
Фу Тинъюнь же лишь почувствовала, как к щекам приливает жар.
«Надо же, уставился и не сводит глаз… Никакого стыда!»
Она попыталась высвободить руку, но побоялась опрокинуть пиалу и облить его чаем, потому лишь насупилась с невольным упреком:
— Будешь ли ты пить чай?
Голос её прозвучал так ласково и нежно, подобно журчанию весеннего ручья.
Фу Тинъюнь смутилась еще пуще, закрасневшись алой зарей.
Чжао Лин, глядя на неё, почувствовал, как сладко сжалось сердце. Он еще крепче сжал её ладонь и с тихой, лукавой улыбкой молвил:
— Напои меня сама!
В его тоне прозвучала такая пылкая, интимная нежность, что у Фу Тинъюнь вспыхнули даже мочки ушей.
— Мечтай больше! — Забыв о чашке, она торопливо выдернула руку и отшатнулась.
Раздался звон и звяканье. Чжао Лин в растерянности едва успел подхватить падающую пиалу, но несколько капель все же пролилось на его руку и темносиний шелковый халат-чжидуо.
Видеть Чжао Лина столь нескоординированным и озадаченным приходилось нечасто.
Фу Тинъюнь поджала губы, сдерживая смех.
Чжао Лин покачал головой с покорным, нежным вздохом.
Отчего-то на душе у Фу Тинъюнь стало легко и радостно. Она задорно улыбнулась, достала платочек и протянула ему:
— На, вытри руки!
Взглянув на её лучистые глаза и легкую, лукавую улыбку, Чжао Лин поддался порыву. Внезапно он схватил её за запястье и слегка потянул на себя. Девушка вместе с платочком невольно переместилась прямо к нему на колени.
— Помоги вытереть, — шепнул он, обняв её за талию и прильнув к самому уху.
Горячее дыхание обожгло шею, отчего всю её правую половину тела пронзила сладостная истома.
— Нет! — закусив губу и словно пытаясь скрывать смущение, она стала пылко вырываться из его объятий. Её алые губы пылали яркостью, точно цветущий олеандр на длинном столе.
В глазах Чжао Лина мелькнул странный огонек. Он тихо выдохнул: «Наньнань», и голос его стал низким, хриплым и глухим:
— Не шевелись!
«Ишь чего захотел! Скажешь не шевелиться — я и застыну? Тогда сам сперва не сжимай меня так крепко!»
Фу Тинъюнь мысленно ворчала, но вырывалась всё отчаяннее… И вдруг глаза её широко раскрылись, тело одеревенело, и она замерла на коленях у Чжао Лина, точно деревянная кукла.
Чжао Лин горько усмехнулся.
Он тихо погладил её по волосам у виска:
— Тихо, не бойся, сейчас пройдет… — Его уши пылали, а на щеках проступил густой румянец.
Слушая его, Фу Тинъюнь от досады и страха едва не расплакалась.
Ей ведь вскоре предстояло покинуть отчий дом и выйти замуж; приданое уже собрали полностью, а иллюстрированные свитки с весенними картинками мать передала ей через Шестую тетушку… Жесткий предмет у его бедер явственно упирался в её собственное бедро… Разумеется, она понимала, что это такое! Но с чего вдруг?! Она ведь не совершала ничего непотребного, лишь шутливо вырывалась… Экий негодяй! Если понимал, к чему всё идет, отчего не отпустил её? Отпусти он её с самого начала — разве дошло бы до такого? Или промолчал бы, а она притворилась, будто ничего не заметила… и всё бы улеглось! А теперь, когда он сам во всеуслышание заговорил об этом, ей даже притвориться неведающей не удастся…
Как на грех, в тех весенних картинках не говорилось, как поступать в подобном положении. Она не смела ослушаться Чжао Лина, но сидеть на его коленях было всё равно что на иголках. От обиды и нестерпимого смущения в уголках её глаз заблестели слезинки.
Чжао Лин, внимательно следивший за каждым её движением, при виде этих слез сам перепугался. Однако с плотской природой совладать не так-то просто: чем больше он спешил успокоиться, тем труднее было унять волнение. Но и смотреть на её страдания он не мог — сердце разрывалось от боли. Чжао Лин еще крепче сжал её в объятиях:
— Не плачь, не плачь, это всё моя вина, я сам во всем виноват! — Он нежно поцеловал её в лоб и тихо добавил: — Государь обещался сам уладить дело с нашей свадьбой, тебе не о чем беспокоиться…
— Что ты сказал?! — от изумления Фу Тинъюнь разом соскочила с его колен.
Лишь теперь она заметила, что у Чжао Лина вспыхнули не только щеки, но и вся шея.
«Неужто он смущается?»
Мысль промелькнула на мгновение и тут же уступила место глубокому недоумению:
— О чем ты говоришь? Расскажи обо всем по порядку! — потребовала она.
Видя, что Фу Тинъюнь отвлеклась от неловкой сцены, Чжао Лин перевел дух, немного успокоился и заговорил:
— Государь решил двигаться на столицу налегке, с небольшой конницей, и ему требовались телохранители с искусным воинским мастерством. Инчуань-хоу порекомендовал меня, Мо И, Линь Чи и Тао Му. Прочих троих он знал досконально, и лишь мое происхождение оставалось туманным. Хоу призвал меня к себе и лично расспросил о моей и твоей судьбе.
Фу Тинъюнь озарило:
— Так вот отчего хоу призвал тебя в тот раз — он желал выведать твое прошлое!
А они-то подумали, будто хоу собирается схватить третьего управляющего Е! Вспомнив об этом, она в сердцах вспыхнула:
— Выходит, ты уже тогда решил отправиться в Хугуань, а мне не обмолвился ни единым словом правды?! Да еще и обманом заставил уехать в столицу! Знаешь ли ты, что я ночи напролет не могла сомкнуть глаз от страха?! — Она гневно уставилась на него, дрожа от возмущения: — Если бы с тобой что случилось… неужели я смогла бы жить как ни в чем не бывало?! — Слезы подступили к её глазам.
— Я знаю, знаю… Именно потому, что знал о твоих чувствах, я и не мог сказать тебе правду, — Чжао Лин шагнул вперед, пытаясь прижать Фу Тинъюнь к себе, но она отступила на пару шагов, смерив его сердитым взглядом. Чжао Лин беспомощно улыбнулся: — Наньнань, поход в Хугуань давал нам шанс, но никто не знал, обернется он благом или бедой. Увенчайся всё успехом — и говорить не о чем. А не будь успеха… — Он приблизился и тихо проговорил: — Я человек одинокий. Скрылся бы где-нибудь на пару лет, а после пришел бы за тобой в столицу… Зная твой нрав, я был уверен: жив я или мертв, ты всё равно будешь ждать меня. Продали бы тогда эту усадьбу и уехали в Цзяннань или за Великую стену… Наньнань, раз уж ты доверилась мне, я ни за что не оставил бы тебя сиротой в этом мире!
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
