Фу Тинъюнь ничего об этом не ведала: всю дорогу обратно она размышляла над словами настоятельницы Гохуэй.
Неужели он и впрямь обычный бродяга? Да непохоже! Оставив в стороне его недюжинные боевые умения, взять хоть то, как легко он всего за пол дня выведал столько сведений — чётко, толково, с разбором. А потом средь бела дня с десятком людей безнаказанно проник в обитель Биюнь и без сучка без задорин вывез зерно… Обладая эдакой хваткой, как можно не уберечь собственное добро и опуститься до бродяжничества?
Он уж точно не был и беглым каторжником или кровожадным разбойником из содеявших душегубство. Эдакие обычно промышляют в одиночку, сгребают драгоценности и дают дёру — где уж им мешкать на одном месте. У него же не только целая ватага верных соратников; он к тому же не единожды входил в её чистые покои и даже взглядом не повел на драгоценности в шкатулке у зеркала, да ещё и заботился о снадобьях для раненых товарищей.
Не похож он и на охотника. Охотники живут в лесных чащах, в горах чувствуют себя как рыба в воде, а от городской суеты теряются. Этот же обучен грамоте, разбирается в чертежах — глянул мельком на её незамысловатый план-схему и без труда проник в усадьбу Фу. На такое простой люд не способен.
К счастью, он не стал лютовать и не лишил жизни наставницу Гочжи, заставшую их за кражей.
При этой мысли Фу Тинъюнь оступилась и замерла. Ведь тогда он и её лишь сдавил за горло, заставив потерять сознание! Как и с Гочжи, он не стал лишать их жизни!
А что, если он сделал это намеренно?!
Едва эта мысль пришла в голову, как сердце забилось частой дробью. Потому-то он и перенес её под старую акацию на заднем дворе! Во-первых, там была тень, чтобы она не слегла от солнечного удара. Во-вторых, даже очнувшись и закричав во всё горло, она не смогла бы переполошить всю обитель, что дало ему время спокойно уйти!
Всё именно так и было! Фу Тинъюнь сжала кулачки. Иначе с его-то силой он расправился бы с десятком таких, как она, и глазом не моргнув.
А затем, вспомнить только, как он, храня верность слову, зная, что лезет в опасную мутную воду, без колебаний отправился передать письмо для её матери… Ей до безумия захотелось снова увидеть его, спросить, кто он таков на самом деле? Отчего попал в такую беду? Чем она может ему помочь? О другом судить не берется, но за такую великую помощь она точно сможет выпросить у матушки немало серебра, чтобы отблагодарить его.
Ох… а ведь она даже не спросила, как к нему обращаться! Фу Тинъюнь слегка вспыхнула.
— Девятая госпожа, — окликнула её шедшая следом Люэ. — Куда мы идем?
Фу Тинъюнь опомнилась и обнаружила, что стоит возле Главного молитвенного зала. Послеполуденное солнце палило нещадно, но кроны двух старых гингко у храма раскинулись подобно шатрам, отбрасывая густую тень, от одного вида которой становилось прохладнее.
— Возвращайся в комнату, присмотри за Ханьянь, — почувствовав небывалую легкость на душе, произнесла она. — А я пойду отдохну у себя. Придешь после ужина, поможешь мне умыться.
Люэ принялась было возражать, залепетав про «как же так можно», но Фу Тинъюнь не стала её слушать и повернула на вымощенную синим камнем дорожку, ведущую к павильону Тихой Луны.
Их первая встреча была столь ужасающей, что она трепетала от одного его вида, мечтая оказаться как можно дальше и никогда больше не встречаться. Где уж тут думать о том, как его зовут!
В детстве матушка рассказывала ей историю о Су Сюне1, который лишь в двадцать семь лет взялся за усердное обучение, а в итоге сдал государственные экзамены и стал великим мужем. Если она начнет меняться прямо сейчас, наверное, еще не поздно?
С тихой улыбкой на губах Фу Тинъюнь вошла в свои покои.
За окном бушевал зной, а в комнате царил тихий полумрак. Дневная жара быстро спала, и на душе стало спокойно.
«Никогда не поздно учиться», — подумала она. Прежде в это время она обычно засиживалась за шитьем, но раз рукоделия под рукой нет, почему бы не упражняться в каллиграфии? Собственно, с тех пор как её привезли в обитель Биюнь, она ни разу не брала в руки кисть. А ведь каллиграфия требует ежедневного труда без перерывов.
Она достала тушечницу и налила немного воды из капельницы. Едва мягкий кончик кисти коснулся бумаги, Фу Тинъюнь погрузилась в забытое удовольствие от выведения иероглифов.
На следующий день после обеда Фу Тинъюнь отпустила Люэ, прикрыла оконные ставни и в одиночестве уселась в душной комнате перелистывать сборник «Разнородные заметки».
Вдруг в дверь постучали:
— Девятая госпожа, у слуги есть дело! — раздался голос мамушки Чэнь.
Фу Тинъюнь пошла и отперла засов.
Несмотря на знойный день, мамушка Чэнь была одета в белую хлопковую рубаху с высокой стойкой и черную накидку-бэйцзы с узором из сине-зеленых лотосов. Белые пуговицы-пипа2 на стойке были застегнуты наглухо до самого подбородка, отчего её вид казался необычайно строгим и траурным.
За её спиной стояли мамушка Фань и еще одна служанка по фамилии Сунь. Обе были дюжими, широкими в кости, и одеты в темно-синие хлопчатобумажные кофты с запахом на левую сторону3 — точно два дверных косяка, они наглухо заслоняли выход из комнаты. В руках мамушка Фань держала бамбуковый короб для еды, покрытый красным лаком.
Фу Тинъюнь удивилась про себя, но повернулась и села в кресло-тайши перед письменным столом.
— Чем это занята Девятая гопожа? — спросила мамушка Чэнь, однако не стала, как обычно, перед ней, а медленно обошла комнату. Заметив, что оконные ставни плотно закрыты, она слегка удивилась.
Фу Тинъюнь не видела нужды рассыпаться в любезностях и спросила без обиняков:
— Зачем вы пришли, мамушка Чэнь?
Мамушка Чэнь ничего не ответила. Она молча стояла на месте, опустив веки и уставившись в синие напольные плиты.
«Что это с ней? Напускает на себя таинственность!» — недоумевала Фу Тинъюнь.
Тут мамушка Фань с опущенной головой подошла ближе и поставила короб на маленький столик подле кресла.
— Девятая госпожа, погода стоит жаркая, а вы после солнечного удара так толком и не оправились, — её голос звучал тихо и как-то зловеще глухо. — А ведь скоро приедет семья Юй обсуждать свадьбу. Первый господин душевно переживает за вас и велел прислать отвар от зноя. Пока отвар еще горяч, выпейте его скорее, сяоцзэ! — С этими словами она приподняла крышку короба.
Красный лак блестел так, что в нем можно было отразиться, как в зеркале. Внутри стояла единственная фарфоровая пиала-хайвань4 с бело-голубым узором. Темно-коричневое снадобье на фоне синей глазури казалось абсолютно черным.
Что всё это значит?
- Су Сюнь (苏洵 / Sū Xún, 1009–1066) — знаменитый китайский ученый, эссеист и каллиграф эпохи Сун, отец знаменитого поэта Су Ши (Су Дунпо). В китайской культуре является хрестоматийным примером того, что учиться никогда не поздно: он всерьез принялся за книги лишь в 27 лет, но благодаря упорству вошел в число «Восьми великих мастеров эпох Тан и Сун».
↩︎ - Пуговицы-пипа (琵琶扣 / pípákòu) — традиционные китайские пуговицы-узелки из тканевого шнура, по форме напоминающие китайскую лютню.
↩︎ - Запах одежды на левую сторону / цзожэнь (左衽 / zuǒrèn) — важная деталь китайского традиционного костюма (ханьфу). Живые люди в Китае исторически запахивали одежду исключительно на правую сторону (южэнь). Запах на левую сторону (цзожэнь) использовался исключительно для обрядовых одеяний усопших/покойников (а также считался признаком диких варваров). Служанки, надевшие одежду с запахом налево, прямо намекают на то, что пришли исполнять погребальный ритуал.
↩︎ - Пиала-хайвань (海碗 / hǎiwǎn) — буквально «морская пиала», традиционная китайская глубокая фарфоровая чаша или глубокая миска большого объема.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
Они пришли отравить девушку? Какая жестокость. Благодарю за пояснения. Всего-то запах одежды на другую сторону, а какой тревожный знак. Благодарю за перевод!