Все понимали, что господин Лю просто вспомнил о родных краях.
Цзинь Юаньбао наливал всем вино:
— Сегодня пить будем до упаду!
— И то дело! — расхохотался Ян Юйчэн. — Да вот беда: водки-то, кажись, маловато будет!
— Лишь бы ты не напился до такой степени, чтоб дороги домой не найти! — громко отозвался господин Лю, отбросив привычную кротость и явив небывалую удаль.
— А зачем мне та дорога? — ничуть не смутился Ян Юйчэн. — Мне бы только дверь в свой флигель отыскать! — И закричал: — Подавайте чаши-хайвань1!
В зале не смолкал смех, и застолье заиграло прежним весельем.
Фу Тинъюнь склонила голову.
В ее жизни подобного вечера, пожалуй, больше уже не повторится.
Взгляд Чжао Лина через весь зал поверх голов опустился на бамбуковую завесу восточной комнаты.
Наливавший в тот миг вино Цзинь Юаньбао косо взглянул на Чжао Лина, рука его дрогнула, и вино едва не пролилось мимо, вызвав громкий вопль Ян Юйчэна.
Серп месяца повис в глубокой синеве ночного неба, струя туманный серебристый свет.
Чжао Лин стоял во дворе и глубоко, тяжело дышал, словно пытаясь выдохнуть хмельной чад вместе с душевной тяжестью.
Свес крыши заслонял свет: цоколь флигеля из синего камня купался в лунном сиянии, а верхняя часть с оконными переплетами тонула в тени.
Вышедший из флигеля Цзинь Юаньбао как раз застал Чжао Лина на том месте.
Он невольно улыбнулся:
— Девятый господин, сегодня вам столько чаш подносили, а вы лишь губы мочили.
Чжао Лин повернул голову.
Пестрые шелковые нити на его туфлях-футоусэ2 с узором летучих мышей отчетливо блестели в лунном свете, но само лицо скрывалось в тени свеса крыши.
— Мои раны еще не зажили, — неспешно проговорил Чжао Лин. — Пока мне лучше не напиваться.
Цзинь Юаньбао прыснул, точно услышал нечто неимоверно смешное, но тут же, словно опомнившись, осекся.
Чжао Лин повернулся к нему и ровно спросил:
— Ты ведь сегодня намеренно это устроил?
Цзинь Юаньбао прикинулся дурачком:
— О чем вы? Я вас сегодня пить вовсе не принуждал!
Чжао Лин усмехнулся — улыбка его была еще туманнее лунного света:
— И когда же ты заметил, что госпожа Фу стоит под дверью кабинета?
Цзинь Юаньбао долго молчал.
Чжао Лин терпеливо ждал.
Наконец Цзинь Юаньбао беспомощно вздохнул:
— В тот миг, когда Юйчэн обозвал меня хладнокровным да расчетливым… Вы ведь больше всего не терпите, когда братья грызутся между собой, а сегодня с реакцией сплоховали куда хуже моего. Лишь когда я от возмущения вспыхнул, вы окликнули Юйчэна.
— Неужели? — Чжао Лин, по всей видимости, был изрядно удивлен.
Цзинь Юаньбао заколебался и сделал несколько шагов вперед.
Его простое, без изысков лицо озарилось лунным светом, а мягкий взгляд обрел глубокий покой.
— Если вы… то отчего прямо не выложили ей всё? — озабоченно спросил он. — Оставили ее слушать краешком уха и гадать — так у нее на душе лишь только страха добавится…
Чжао Лин промолчал.
Когда Цзинь Юаньбао уже решил, что ответа не будет, тот тихо ответил:
— Должно быть, оттого, что я и сам в смятении.
Цзинь Юаньбао недоумевал.
Чжао Лин слегка усмехнулся:
— Сейчас я и хочу, чтоб она пошла со мной в Чжанъе, и страшусь этого.
Цзинь Юаньбао начáл понимать.
Если госпожа решится идти в Чжанъе, стало быть, чувства их взаимны. Но если она и впрямь отправится туда — Девятый господин боится, что она не снесет суровой жизни за заставой.
Эти метания между надеждой и страхом — к благу они или к худу?
Он глядел на резкие черты лица Чжао Лина, и на душе у него становилось неспокойно.
Чжао Лин в эти дни словно на раскаленных углях сидел, а Цзинь Юаньбао был ему названым братом, пройденным сквозь огонь и воду. Раз уж тот проник в его душевные тайны, заветные слова вырвались сами собой:
— Чжанъе слишком дик и суров. Не хочу, чтобы она увяла в том краю. Лишь бы жила в здравии и покое — мне этого довольно! — А про себя Чжао Лин с укором подумал: «И надо же было мне так ее испытывать — совсем совесть потерял».
Узел мучительных сомнений, что так долго не давал ему покоя, наконец развязался, и Чжао Лин с глубоким облегчением перевел дух.
Поглощенные собственными думами, они не заметили, как в крытом переходе неподвижно замерла длинная, тонкая тень.
«Чжанъе слишком дик и суров. Не хочу, чтобы она увяла в том краю!» — только эти слова успела подслушать Фу Тинъюнь. Она без конца повторяла их про себя, вспоминая не допускающий возражений тон Чжао Лина и его тихий вздох, и мысли ее уносились вдаль.
Если бы не бессонница, если не решимость пойти к Чжао Лину и потребовать откровенности — узнала ли бы она когда-нибудь о той глубокой жалости и заботе, что он питал к ней?
Да нет же, ей следовало понять это куда раньше!
Когда он спас ее.
Когда, пренебрегая собственной жизнью, вез ее в Вэйнань.
Когда при встрече с Фэном Четвертым упрятал ее в чан.
Когда, будучи ранен, без единого стона вез ее на тачке всё дальше на запад…
Иные дела терпят отлагательства.
Иные же не ждут ни единого мига.
Эта беда завязалась из-за нее — ей ее и распутывать!
Ровно так, как делал для нее Чжао Лин.
Не перекладывать вину, не бежать, не роптать… Всякое дело рано или поздно находит свой конец.
И в тот же миг сердце ее обрело невесомость, словно пушинка ивы, кружащая в поднебесье — легко и свободно.
- Чаши-хайвань / Хайвань (海碗 / hǎiwǎn) — традиционные китайские глубокие фарфоровые или керамические чаши большого объема (буквально: «море-пиала»), использовавшиеся на пирах для подачи крупных порций еды или для питья вина «по-богатырски», без мелких пиал.
↩︎ - Туфли-футоусэ (蝠头鞋 / fútóuxié) — традиционные мужские текстильные туфли, носок которых украшался вышивкой или аппликацией с силуэтом летучей мыши («фу»), что символизировало пожелание счастья, благополучия и удачи.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
