Фу Тинъюнь легким шагом вернулась в свою комнату.
Она позвала Чжэн Саньнян помочь собраться в дорогу.
Праздничное застолье закончилось недавно, и все только-только легли спать. Чжэн Саньнян протирала слипающиеся от сна глаза:
— Молодая госпожа, куда мы собираемся? — спросила она спросонья.
Фу Тинъюнь улыбнулась:
— Мы отправляемся в Чжанъе.
Чжэн Саньнян вздрогнула, и сон с нее как рукой сняло:
— В… в Чжанъе? Зачем нам в Чжанъе?
— Девятый господин едет в Чжанъе, и мы, разумеется, последуем за ним. — Выражение лица Фу Тинъюнь оставалось спокойным. Она распорядилась: — Помоги мне уложить чашки, посуду и утварь, а одеждой я займусь сама.
С этими словами она присела на край кровати и, разбирая вещи, тихо забормотала про себя:
— Невзрачные повседневные мелочи можно будет купить уже в Чжанъе. В крайнем случае воспользуемся вещами Девятого господина. А вот с одеждой сложнее… У меня ведь нет ни одной зимней вещи! Знай я заранее, купила бы сегодня хоть что-то на рынке. — На этих словах она замерла: — Год выдался тяжелым, цены на хлопок, лен и шелк заметно выросли. В монастыре Дасин пришлось отдать сто двадцать лянов серебра, да еще мелкие расходы… Сейчас на руках осталось чуть больше семидесяти лянов. Похоже, этого даже на одну хорошую шубу не хватит.
Размышляя об этом, она достала из-под подушки ларец с медным замком в форме цветка хайтана1, покрытый красным лаком с пионовым узором. Открыла его: внутри лежали три серебряных слитка по двадцать пять лянов каждый и небольшая россыпь мелкого серебра.
— Будем считать, ровно семьдесят пять лянов, — пробормотала Фу Тинъюнь.
Поднявшись, она обратилась к Чжэн Саньнян, которая все еще растерянно разглядывала чашки и вазы с фруктами:
— Я ненадолго отлучусь к Девятому господину. А ты предупреди Чжэна Третьего, чтобы вы тоже заранее собрали все нужные вещи. — После этого она вышла из комнаты.
В комнате не горел свет. Чжао Лин лежал на кровати прямо в одежде.
Лунный свет падал на затянутые корейской бумагой оконные переплеты, заливая их белым сиянием.
Он вспомнил их первую встречу.
У нее были огромные, темные, удивительно чистые глаза, в которых, казалось, отражался весь его образ. Если бы она тогда не вскрикнула, он, возможно, еще долго не мог бы прийти в себя.
Упав с дерева, она не издала ни звука, даже не обернулась — просто бросилась бежать.
Тогда он подумал: «Какая умная и сообразительная девушка». Но поскольку он никогда не поднимал руки на женщин и детей, ладить с ней обещало быть непросто.
Кто же знал, что стоит лишь схватить ее за горло и слегка припугнуть, как она тут же уступит и поведет его на кухню?
И только он успел порадоваться легкой удаче, как она вдруг закричала во все горло: «На помощь!»
Осадив ее, чтобы она, очнувшись, не подняла шум и не сбежались монахини из обители, он с холодным лицом сдавил ее шею.
Она потеряла сознание от страха.
Он перенес ее в задний двор.
На протяжении всего пути летнее солнце освещало ее лицо — полупрозрачное, как нефрит, и белое, как снег.
В нем неожиданно проснулось сочувствие, и он уложил ее в тени деревьев.
Вспоминая это, Чжао Лин едва заметно улыбнулся.
Ему и в страшном сне не могло присниться, что настанет день, когда он из-за этой девушки потеряет сон и покой, терзаясь сомнениями.
А ведь поначалу она казалась ему лишь обузой.
Он поддался сиюминутной слабости и решил по пути доставить ее к дяде в Вэйнань. Однако сначала они узнали о гибели всей семьи господина Се, из-за чего ей некуда было податься, и ему пришлось вести ее в Сианьскую управу. Затем на пути встал Фэн Четвертый, безуспешно разыскивавший его. После жестокого боя Фэн Четвертый был убит, но с кланом Фэн они нажили кровную вражду. А позже им встретился Шестнадцатый господин. Чжао Лин стремился держаться от него подальше, но девушка вмешалась в дело, и ему волей-неволей пришлось вступить на опасный путь вместе с Шестнадцатым господином.
Чжао Лин тихо вздохнул и, глядя на белеющие оконные рамы, пробормотал себе под нос:
— Неизвестно, удастся ли мне в итоге благополучно сойти с этого опасного корабля…
Тут же он горько усмехнулся.
Впрочем, что касается Мо И, то и против него у него имелись решения.
Находясь в обители Биюнь, она искала любую возможность спастись и не упускала шанса, даже решившись довериться ему — своему «похитителю». Когда он был ранен и лежал без сознания, она, изнемогая от усталости, не бросила его. Слабая девушка вместе с восьмилетним А-Сэнем спотыкаясь толкали тачку, пока не добрались до храма Городского покровителя. Представ перед грабителями, она предпочла бы покончить с собой, но не жить в позоре… Ее непреклонный и гордый характер произвел на него неизгладимое впечатление, заставляя его снова и снова уступать ей и проявлять сдержанность.
Сперва он полагал, что это лишь великодушная жалость к ее нелегкой доле.
Однако в вечер Праздника середины осени, прогуливаясь с Ян Юйчэном и остальными по улице у храма Гуанжэнь, среди ярких огней, праздничного шума и в кругу близких братьев, он вдруг подумал о ней. Мысль о том, что она осталась совершенно одна в переулке Янлю, заставила его чувствовать себя словно на иголках. В итоге он выдумал предлог и вернулся в переулок Янлю.
При свете луны она делилась с ним своими тревогами, а он молча слушал и ломал голову, придумывая утешения: мол, «сычуаньский шелк продают по пятнадцать лянов за кусок, а в столице давно вышли из моды сине-белые узоры». Он хвалил ее лунные пряники, а атмосфера той ночи — похожая на строки «в полночный час, когда никого нет подле»2 — хоть и вызывала у него легкое неспокойствие, приносила непередаваемую радость от обладания этой тайной.
Но когда она заговорила о своем страхе, что он станет сотрудничать с Тан Дайшанем, у него в голове внезапно промелькнула мысль: «А ты сама за меня тревожишься?» Лишь тогда он с испугом осознал, насколько изменился по сравнению с прошлым.
Случилось ли это благодаря ее доброте, когда она просила за А-Сэня? Или из-за ее милосердия, когда, пережив столько невзгод, она все же помогла Чжэн Саньнян с сыном? А может, изменило его то, с какой находчивой добротой она назвала их «женихом и невестой»? Он уже не помнил. Он знал лишь одно: стоит ему вновь увидеть, как она, похлопывая ресницами, устремляет на него ясный взгляд своих чистых глаз, как в груди исчезает покой, а сердце начинает раскачиваться, словно качели, не находя себе места.
Его охватило смятение.
Несомненно, когда-нибудь он женится, заведет детей, станет продолжателем рода и главой семьи — но только не сейчас.
Перед ним лежал долгий и неопределенный путь; он не знал, чем окончится его собственная судьба, и уж тем более не мог обещать спокойной жизни жене и детям. К тому же с ее характером — пока она не выяснит правду о случившемся в ее семье, она ни за что не успокоится!
Зачем же двум людям, чьи судьбы изначально направлены в противоположные стороны, связывать себя узами?
Он решил держаться от нее подальше.
Как можно скорее сдержать данное ей обещание — тогда он больше ничего не будет ей должен. Когда она вернется к родителям, он сможет постепенно вычеркнуть ее из памяти.
Чжао Лин отчетливо помнил: когда он принял это решение, его пронзила острая, мучительная боль.
К счастью, песнопения в монастыре Дасиншань помогли ему постепенно заглушить эти страдания.
И в тот самый миг, когда он решил, что все налаживается, вернулся Цзинь Юаньбао.
Он принес весть о том, что её мать, госпожа Фу, отправилась в столицу.
И положение дел вновь изменилось.
- Цветок хайтана / Хайтан (海棠 / hǎitáng) — декоративное растение (китайская яблоня обильноцветущая); распространенный орнаментальный мотив в прикладном искусстве Китая, символизирующий благородство, изящество и семейный уют.
↩︎ - «В полночный час, когда никого нет подле» / Е бань у жэнь сы юй ши (夜半无人私语时 / yè bàn wú rén sī yǔ shí) — строка из классической поэмы Бо Цзюйи «Песнь о бесконечной тоске», означающая сокровенный и трепетный разговор наедине с любимым человеком.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
