Хуэйчжоу, первый месяц нового года, час Мао1.
У старой «тигровой печи» в воротном проезде2 клубился густой белый пар.
— Вода вскипела! Вода вскипела! Кому кипяток нужен, поторапливайтесь! — хрипловатый старческий голос, перемежаемый стуком бамбуковой колотушки, гулко разносился под сводами воротного прохода.
И сразу весь проезд ожил, зашевелился, загомонил.
В самом конце воротного прохода жила семья Ли.
Чжао, хозяйка дома, одним махом села на постели и изо всех сил толкнула лежавшего рядом Ли Цзинфу, который дрых, как свинья. Но тот лишь что-то буркнул, перевернулся на другой бок и продолжил спать. От этого у Чжао так и полыхнуло внутри; она смачно сплюнула:
— Чтоб тебя черти взяли, мертвец ты этакий.
После этого Чжао, закутавшись в половину старого одеяла, слезла с кровати, прошла в середину комнаты и резким движением отдёрнула полотняную занавесь, делившую помещение надвое.
За занавеской стояла деревянная двухъярусная кровать. На нижней спала четырнадцатилетняя вторая дочь семьи Ли — Ли Чжэньнян, а на верхней — восьмилетний младший сын, Сигэ.
Где это видано, чтобы взрослая, четырнадцатилетняя девушка жила в одной комнате с родителями да ещё делила кровать с младшим братом, пусть и на разных ярусах? Но семье Ли выбирать не приходилось. Всего у них было две комнаты, а во второй жил старший сын с женой; не отправлять же младших к ним, ещё и там тесниться.
Чжао взглянула на Чжэньнян, сжавшуюся под тонким одеяльцем на нижней полке, и её злость только сильнее разгорелась. Стиснув зубы, она подлетела к кровати, сдёрнула одеяло и, ухватив дочь за ухо, визгливо завопила:
— Ах ты, пропащая девка! Только и умеешь, что дрыхнуть! Живо вставай и иди за горячей водой! Если потом дома кипятка не окажется, я с тебя шкуру живьём спущу!
Холод ранней весны и боль быстро привели Чжэньнян в чувство. На душе у неё клокотали обида и злость. Веки были словно свинцом налиты, не разлепить. Ещё бы, прошлой ночью отец опять вернулся поздно, наигравшись до одури, мать Чжао долго отчитывала его по чём зря, а потом он вдруг перешёл в наступление, прижал её к постели и долго возился с ней так, что стоны Чжао разносились по комнате, будто резали свинью.
А Чжэньнян, отделённая от родительской постели одной только занавеской, естественно, не сомкнула глаз всю ночь. Хоть уши ватой затыкай, всё равно не заглушить эти звуки, от которых и сердце зудит, и душу выворачивает.
— Встаю, встаю! — торопливо заговорила она, вырываясь из рук Чжао, и поспешно соскочила с кровати одеваться.
— Хе-хе, — проснулся на верхней полке Сигэ и, видя, как мать задаёт взбучку второй сестре, злорадно захихикал.
Чжэньнян сердито на него зыркнула. Пакостник высунул язык, перевернулся и снова улёгся спать. От этого у неё только сильнее защемило внутри.
— Ишь ты! Живее давай, не копайся! — буркнула Чжао.
Убедившись, что дочь поднялась, она с мрачным видом снова юркнула в свою постель. Только брани от этого меньше не стало, ругань по-прежнему лилась без конца.
Впрочем, к такому Чжэньнян давно уже привыкла.
Когда семья живёт в постоянной нужде, у всех нрав становится скверным. Для простого люда ругань — самое обычное средство выпустить пар. А уж в этой семье и подавно: тут каждый был, что называется, ещё тем образчиком.
Отец, Ли Цзинфу, изо дня в день либо пьянствовал до беспамятства, либо резался в азартные игры, пока свет не мерк в глазах, а кроме того, не брезговал ни жульничеством, ни обманом. Словом, по мнению всех обитателей воротного прохода, человек он был пропащий, конченый.
Мать, Чжао, — женщина крутая, жадная, едкая, да ещё и деньги любившая до умопомрачения. Увидев её, соседи старались держаться подальше не столько потому, что боялись её крика, сколько потому, что опасались, как бы она ненароком не выторговала себе что-нибудь за их счёт.
Старший брат, Ли Чжэнлян3, оправдывая своё имя, был, пожалуй, лучшим человеком в семье, только уж слишком мягким и простодушным. Им понукали не только домашние, любой встречный мог его запрячь. А вдобавок его жена, невестка Ду, была из тех, что с Чжао сойдётся лоб в лоб, игла к игле, остриё к острию. Так что в глазах соседей Ли Чжэнлян давно стал почти что синонимом бесхребетного тюфяка.
Что до младшего братца, восьмилетнего Сигэ, то у этого мальца в животе уже было полно чёрной воды4, так что лучше и не начинать. Вспомнишь и только вздохнёшь.
Да и прежняя хозяйка этого тела, та самая Ли Чжэньнян, тоже была, прямо скажем, не подарок. Поесть любила до умопомрачения. Ради одной лепёшки с зелёным луком она среди зимнего месяца облила себя ледяной водой, простудилась, потом отправилась к деду с бабкой, жившим отдельно, выманивать деньги. Деньги выманила, да только не на лечение их потратила, а всё на те же лепёшки. Лепёшку-то съела, да от болезни и умерла. Так и уступила место нынешней Чжэньнян.
Ну и семейка, скажи на милость.
На ней были короткая стёганая куртка, широкие штаны, а на талии — юбка ма-мянь5. Для раннего весеннего утра такой одежонки было маловато: сырой ветер пробирал до костей. Чжэньнян пришлось энергично потопать ногами и даже немного попрыгать, чтобы согреться. После этого она вышла к стоявшему у кухонной двери большому водяному чану и зачерпнула воды умыться.
Щурясь спросонья, она вполуха слушала, как из комнаты доносится материнская ругань во всём её многообразии, и даже умудрялась находить в этом своё горькое развлечение. За дни после перерождения брань Чжао успела стать для неё чем-то вроде утреннего музыкального сопровождения.
Умывшись и приведя себя в порядок, Чжэньнян взяла большой медный чайник и уже собралась идти за кипятком.
— Чжэньнян, возьми-ка Сяогуаня. Он полночи ревел, я из-за него глаз не сомкнула. Мне ещё поспать надо, — сказала в это время старшая невестка Ду.
Она вышла с годовалым сыном на руках и вместе с длинной перевязью6 бесцеремонно сунула ребёнка Чжэньнян. После чего, сонно моргая, тут же развернулась и ушла обратно досыпать.
— Вот же… — не выдержала Чжэньнян, хотя обычно умела держать себя в руках.
Но, глянув на Сяогуаня, который у неё на руках улыбался так беззаботно и довольно, что хоть плачь, хоть смейся, она только беспомощно вздохнула.
Делать было нечего: она подхватила малыша перевязью под попу и устроила за спиной. Тот, вытаращив круглые чёрные глазёнки, тут же принялся дёргать её за волосы. Чжэньнян сердито шлёпнула его по ручонке. Малец немедленно сменил руку и потянул снова — так, что кожа на голове заныла.
Одним словом, в этой семье даже грудной ребёнок и тот не давал покоя.
Продолжая мысленно ворчать, Чжэньнян вышла из дома.
Хотя уже наступил час Мао и небо посветлело, в самом воротном проходе по-прежнему царила тьма, словно глубокой ночью.
Улица под сводом городских ворот служила проездом для возов с товарами, направлявшихся в город. Она тянулась прямо под воротной башней. Лишь кое-где между пролётами можно было увидеть полоску неба, а всё остальное больше походило на тоннель. Проход был узким, и даже в ясный солнечный день здесь стояли сырость, сумрак и зябкая промозглость. Такое жильё не прельщало не то что богачей, даже людей более-менее зажиточных. Поэтому воротный проезд в конце концов и стал пристанищем подёнщиков, носильщиков, мелких помощников и всякого бедного люда, перебивавшегося случайным заработком.
Если говорить по-современному, это были трущобы. Настоящие городские трущобы.
И так уже больше сотни лет…
Так постепенно у жизни в воротном проходе и сложился свой особый, ни на что не похожий уклад.
И одна из самых характерных его примет — это утренний поход за кипятком к «тигровой печи». В этот час из каждого дома кто-нибудь выходил с деревянным ведром или медным чайником в руках, и понемногу все эти люди сливались в один живой поток — шумный, говорливый и оживлённый.
Ли Чжэньнян, неся большой медный чайник и Сяогуаня за спиной, шла вместе со всеми. Вскоре впереди показался фонарь у входа в «тигровую печь», особый, с тигриной мордой7. Его тускло-жёлтый свет, расплываясь в клубах горячего пара, ложился, будто размытая тушь на рисовой бумаге, и от этого всё вокруг казалось одновременно старым, домашним и удивительно уютным.
У дверей «тигровой печи» несколько старух, тёток и невесток, пришедших за горячей водой, стояли в очереди и болтали, всё больше о том, что у кого в доме стряслось, кто с кем повздорил и у кого что на уме.
А внутри, у печи, дядюшка Шуй вертелся так, что ноги у него земли не касались: то воду людям наливает, то к очагу бежит подбросить дров, то в освободившийся котёл подливает холодной воды.
Чжэньнян, глянув на очередь снаружи, поставила в неё свой медный чайник. Переживать, что кто-то влезет без очереди, не стоило: в этом отношении здешние люди были куда порядочнее многих из позднейших времён. Поставил чайник, значит, твоё место занято. А другие ещё и сами, проходя мимо, подвинут его поближе к началу. Никто не станет лезть вперёд.
С улыбкой поздоровавшись с соседями, Чжэньнян протиснулась внутрь, в саму «тигровую печь», и, не дожидаясь просьбы, принялась помогать дядюшке Шую. Наполнила большой котёл водой, а потом уселась у топки подбрасывать дрова.
Хотя её родители и не пользовались любовью у соседей, из-за бедности семьи люди вокруг всё равно, чем могли, помогали. Вот хоть с кипятком: с других брали по две вэни8 за ведро, а с их дома дядюшка Шуй неизменно брал только одну. Это и было человеческое участие.
— Ой, да это ж девчонка из семьи Ли, Чжэньнян? — удивлённо сказала снаружи одна пожилая соседка, глядя, как та сидит у печи и подкидывает дрова. — Эта девчонка ведь раньше была только и горазда, что жрать да жить без забот. А теперь, гляди-ка, и людям помогает?
— Ага, — подхватила другая тётка. — Я уже с десяток дней вижу её здесь каждый день — всё помогает дядюшке Шую. Пожалуй, поумнела по сравнению с прежним.
— С такими-то родителями, если не поумнеет, ей потом и вовсе жизни не будет, — многозначительно проговорила стоявшая рядом женщина. — А вы слышали, что у семьи Тянь стряслось?
— А что такое? — с любопытством спросили остальные.
— Несколько дней назад старший сын семьи Тянь, Тянь Бэньчан, поехал с товарищами по учёбе гулять в Хуаншань9… и сорвался со скалы, — выпучив глаза, сообщила та.
— Ах! — разом ахнули вокруг. — Да разве после такого выживают?
— Да что там «выживают»! — покачала головой женщина. — Говорю вам, там, пожалуй, и костей не сыщешь. Сколько людей срывалось в Хуаншани в пропасть, много вы видели таких, чтобы потом тело домой вернули? Ужас, да и только.
— Ох, теперь Чжэньнян пропала, — с жалостью сказала одна из тех тёток, что говорили раньше. — Не так давно Чжао ведь заставила семью Тянь назначить свадебный срок, разве нет? А теперь выходит, что Чжэньнян станет «вдовой у ворот»10. После такого ей за хорошего человека замуж уже трудно будет выйти.
— Тьфу! — фыркнула та, что, похоже, считала себя самой осведомлённой. — Да с такой роднёй, как у Чжэньнян, её и без всякого этого приличный дом не возьмёт. — Потом она понизила голос и добавила: — У меня младшая сестра работает у Тяней на кухне. Так вот, я от неё слышала, что в семье Тянь уже пустили слух, будто беда с Тянь Бэньчаном случилась из-за того, что Чжэньнян его «заклекала»11. Потому они теперь не хотят, чтобы она даже вдовой у ворот считалась. Человек умер, а они всё равно хотят расторгнуть помолвку.
— Для самой Чжэньнян расторжение помолвки, может, ещё и к лучшему, — заметила пожилая соседка. — Да только Чжао из семьи Ли — баба такая, что у неё вместо глаз одни монеты. Разве не ради свадебных даров она тогда принудила Тяней назначить свадьбу? А теперь эти дары, небось, Ли Цзинфу уже давно спустил. Чем же семья Ли будет их возвращать?
— Вот именно, — закивали вокруг, и послышались вздохи.
Если уж говорить по совести, Чжао и вправду совсем утратила чувство меры. Этот брак между Чжэньнян и Тянь Бэньчаном когда-то возник из полушутливого обещания, которое в своё время дали друг другу Ли Цзиньшуй и старик из семьи Тянь. Но старик Тянь давно уже умер, а Ли Цзиньшуй больше не был управляющим главной лавки Ли по производству туши, а всего лишь доживал век стариком при маленькой бакалейной лавчонке.
Времена переменились. Пусть сам род Ли в их краях всё ещё считался большим и уважаемым, ветвь Ли Цзиньшуя уже давно отошла на обочину семейных дел. И с какой стати семья Тянь, ставшая теперь одним из заметных торговых домов Хуэйчжоу, стала бы смотреть на них всерьёз? Все это прекрасно понимали. По-хорошему, о той старой шутке следовало бы просто не вспоминать, и дело с концом. Но Чжао, ослеплённая жаждой наживы, взяла да и стала требовать, чтобы семья Тянь выполнила обещание.
Шум тогда поднялся на весь город. Чжао грозилась: если семья Тянь откажется, она подаст на них жалобу за нарушение слова и бесчестье. А Тяни были не последние люди в Хуэйчжоу — крупные торговцы лесом. Для купцов такие понятия, как человечность, долг, обряд и доверие, были самой основой ремесла и репутации; идти против них никто не смел. Вот Тяням и пришлось принести брачные дары и официально заключить помолвку. Кто ж знал, что едва срок свадьбы назначат, как с Тянь Бэньчаном случится беда? Выходит, труднее всего теперь именно этой девочке — Чжэньнян.
Сидя у очага и подбрасывая дрова, Чжэньнян невольно постучала себя по лбу.
Говорили женщины тихо, но «тигровая печь» была местом небольшим, так что до неё всё равно долетали обрывки разговора. Об этом своём женихе по фамилии Тянь она и прежде кое-что знала. Только в этот мир она попала всего дней десять назад, да и нынешней Чжэньнян всего четырнадцать, а в их династию девушки обычно выходили замуж после семнадцати. Так что всерьёз она об этом пока не задумывалась. И уж точно не ожидала, что всё обернётся так.
— Хм, а ещё Тяни поговаривают, что если семья Ли не вернёт свадебные дары, то Чжэньнян должна будет отправиться в могилу вслед за их сыном12, — повысив голос, сказала та самая женщина, и даже искоса глянула на Чжэньнян, будто нарочно хотела, чтобы та услышала. — А я вот что думаю: все эти разговоры о расторжении помолвки только для вида. Неужто кто-то не знает, что этот игрок Ли Цзинфу уже давно всё проиграл? Какое тут «вернуть дары»? Да нечего уже возвращать. Боюсь, на самом деле они хотят одного — чтобы девчонку похоронили вместе с сыном. Вот уж чёрное у них сердце.
Чжэньнян и сама всё прекрасно поняла. Эта тётка, хоть и трещала, как заправская сплетница, на деле предупреждала её из доброты, чтобы она заранее подготовилась.
А ведь это была та самая женщина, у которой всего несколько дней назад Чжэньнян нажила неприятности. Она тогда несла коромыслом два ведра воды мимо её дверей, и коромысло вдруг переломилось. Вода из обоих вёдер хлынула прямо у порога. Тётка тогда схватила Чжэньнян и отругала так, что уши вяли, а под конец ещё и выманила у старшего брата Чжэньнян три медяка. Но когда мать, Чжао, об этом узнала, тут же примчалась к ней домой, устроила скандал и таки вытребовала обратно все три монеты.
Из-за этих трёх монет обе семьи вроде как стали врагами. Но вражда враждой, а теперь эта тётка всё же нашла способ её предупредить.
Так уж тут, в воротном проходе, было заведено: из-за всякой мелочи люди могли день-деньской ругаться и ни в чём друг другу не уступать, но когда случалось настоящее несчастье, никто не отворачивался.
Все тут были люди горемычные, все вместе перебивались как могли в этом проходе под воротами. Если не поддерживать друг друга хоть немного, разве не затопчут их совсем те, кто живёт снаружи, в нормальном мире?
Тут Чжэньнян поднялась и, обращаясь к той женщине, сказала:
— Спасибо вам, тётушка.
— Хм! Не воображай лишнего, — отрезала та. Принимать благодарность Чжэньнян она не захотела, да и уступить Чжао хоть в чём-то было выше её сил. С этими словами она подхватила горячую воду и ушла.
К этому времени дядюшка Шуй уже наполнил чайник Чжэньнян и сказал ей:
— Кипяток готов. Иди-ка домой поскорее да хорошенько всё обсуди со своими.
— Угу, — кивнула Чжэньнян.
Она подняла медный чайник и вышла наружу.
За спиной у неё Сяогуань, сам неведомо когда, уже уснул и теперь тихонько посапывал.
- Хуэйчжоу (徽州, Huīzhōu) — историческая область на юге Китая, в пределах современной провинции Аньхой. В китайской культуре Хуэйчжоу известен как край купцов, особой архитектуры, каллиграфии, резьбы, книгопечатания и своеобразного быта.
Первый месяц нового года (正月, Zhēngyuè) — первый лунный месяц после Китайского Нового года. Это не «январь» в европейском смысле, а период по традиционному календарю, обычно приходящийся на конец зимы — начало весны. Поэтому в тексте одновременно и новогодняя пора, и ещё ощутимый холод.
Час Мао (卯时, Mǎoshí) — один из двенадцати двухчасовых отрезков традиционного китайского времени; примерно соответствует промежутку с 5 до 7 утра. То есть действие происходит очень рано, на рассвете.
↩︎ - «Тигровая печь» (老虎灶, Lǎohǔzào) — традиционная большая печь или общественный кипятильник, где постоянно грели воду и продавали кипяток жителям округи. Это важная деталь старого городского быта: в бедных районах не у всех была возможность постоянно топить печь дома, поэтому за горячей водой ходили в такие общие точки. Название «тигровая печь» — устойчивое бытовое обозначение; оно не связано с настоящим тигром, а относится к форме, устройству или народному именованию такого очага.
Воротный проезд / проход (城门洞, Chéngméndòng) — буквально сводчатый проход под городскими воротами или пространство под воротной башней. В тексте это не просто архитектурная деталь, а целая жилая зона для бедноты. Поэтому это передаётся как «воротный проезд» или «воротный проход» — место под городскими воротами, превращённое в квартал трущоб.
↩︎ - Имя Чжэнлян (正良, Zhèngliáng) — буквально что-то вроде «праведный и добрый», «честный и хороший». В тексте это слегка иронично: герой и правда хороший, но до смешного беспомощный.
↩︎ - «Полно чёрной воды» (一肚子黑水, yī dùzi hēishuǐ) — китайское разговорное выражение, означающее хитрость, коварство, склонность к проделкам и тёмным замыслам. Не буквальное описание, а образный фразеологизм.
↩︎ - Юбка ма-мянь (马面裙, Mǎmiànqún) — традиционная китайская юбка, распространённая в позднеимперский период, особенно при династиях Мин и Цин. Её характерная особенность — особый крой с плоскими передней и задней частями и складками по бокам.
↩︎ - Перевязь / лямка для ребёнка — длинная тканая лента или матерчатая переноска, с помощью которой маленьких детей носили на руках или за спиной. В традиционном быту Китая это был очень обычный способ освободить руки и одновременно присматривать за малышом.
↩︎ - Фонарь с тигриной мордой — в оригинале упомянут 虎头风灯; дословно это «ветровой фонарь в виде тигриной головы» или «фонарь с тигриной головой».
Такие фонари защищали огонь от ветра; здесь это и бытовая вещь, и деталь местного колорита, связанная с названием самой «тигровой печи».
↩︎ - Вэнь / вэнь-цянь (文, wén) — мелкая медная монета, базовая денежная единица в традиционном Китае, по-простому «медяк».
↩︎ - Хуаншань (黄山, Huángshān) — знаменитые «Жёлтые горы», один из самых известных горных районов Китая, символ живописной природы, отвесных скал, сосен, туманов и пропастей. Для жителя Хуэйчжоу это не абстрактная география, а близкое и очень значимое место.
↩︎ - «Вдова у ворот» (望门寡, wàngménguǎ) — традиционное обозначение девушки, чей жених умер до свадьбы, но после официальной помолвки. Формально она не была настоящей женой, но её брачные перспективы резко ухудшались, а социальное положение становилось очень тяжёлым.
↩︎ - «Заклекала» или «навлекла беду» — в оригинале речь о представлении, что девушка может быть «несчастливой», «приносящей погибель жениху». Это связано с народными суевериями о дурной совместимости судеб, злосчастной судьбе и «вредоносности» невесты для дома жениха.
↩︎ - Похоронить вместе с умершим женихом / отправить в могилу вслед за ним — здесь отражается крайне жестокая традиционная идея «сопровождения умершего» невестой или символического брака с мёртвым. В разных эпохах и регионах Китая подобные практики могли принимать разные формы — от принуждения к пожизненному вдовству до посмертных браков и особенно мрачных обрядов.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
