В следующие дни Чжэньнян с головой ушла в выжигание сажи и сбор сырья.
Она специально переделала старую домашнюю одежду в нарукавники, обмотки на голени и передник. Сажевый порошок был очень лёгким: порой стоило только полам одежды качнуться от движения, как поднявшийся поток воздуха уже мог сдуть часть сажи. А это ведь всё чистый убыток.
Потом она ещё нашла хлопчатую марлю и сшила себе простую маску. Это было уже ради собственного здоровья.
Подготовив всё это, она просто заперлась в дровяном чулане.
И только через несколько дней двадцать цзиней тунгового масла превратились у неё в чуть более чем полную фарфоровую банку тончайшей сажи.
Эти дни она прожила словно в тумане, не различая ни дня ни ночи. Не то чтобы Чжэньнян всё время безвылазно сидела в чулане: она выходила поесть и по ночам возвращалась спать в комнату. Но все её мысли были заняты только взвешиванием и бережным сбором сажи, так что и ела она наспех, и спала урывками, даже не замечая, что там снаружи, солнечно или идёт дождь.
— Ай-яй, ну и наказание… Разве ж девичьим рукам заниматься таким, жечь сажу? Посмотри только, у девчонки всё лицо чёрное, прямо как у черноликого Бао-гуна1. Такая была чистенькая, пригожая девушка, а теперь на себя не похожа, — с жалостью сказала бабушка Ли.
Она сидела у двери и что-то шила, а увидев Чжэньнян, вышедшую с фарфоровой банкой в руках, даже вздрогнула.
Старик Ли в это время прислонился к стене во дворе и грелся на солнце. Услышав её слова, он ответил:
— В тушечном деле всегда так. По-моему, у Чжэньнян как раз есть к этому ремеслу способность.
Сказав это, дед Ли даже не сумел скрыть лёгкого сожаления: эх, будь Чжэньнян мужчиной, как было бы хорошо.
Для него её лицо и голова, перемазанные чёрной пылью, были до боли знакомым зрелищем. Глядя на неё, он будто снова возвращался в мастерскую тех далёких лет. Со вздохом, почти с чувством ностальгии, он поманил Чжэньнян рукой, явно давая понять, чтобы она показала ему добытую сажу.
Чжэньнян, держа банку, присела рядом с дедом и сразу взяла щепотку сажи в руку. Легонько растёрла её между пальцами, и кончики пальцев вмиг окрасились в чёрное. Солнечный свет, проходя сквозь ветви гранатового дерева у входа, как раз упал ей на руку.
И тут стало видно, что на чёрном налёте на пальцах неожиданно вспыхивают шестигранные радужные отблески, похожие на сияние алмаза.
— Тушечный блеск2… — невольно воскликнул старик Ли.
Но ведь тушечный блеск бывает только у первоклассной готовой туши. Как он мог появиться прямо на сырой саже?
— Дедушка, это ещё не настоящий тушечный блеск. Просто я сняла очень тонкую сажу, а к тому же у тунгового масла есть собственный блеск. Вместе они дают что-то вроде живого свечения, похожего на тот эффект «летящей белизны»3, который бывает в каллиграфии. Когда такое живое сияние ловит солнечные блики, оно и кажется похожим на тушечный блеск.
— Угу, верно говоришь, в этом есть резон, — закивал дед Ли.
Казалось, даже дыхание у него, прежде сбивчивое и тяжёлое, в этот момент стало заметно ровнее. Потом он тут же спросил:
— И сколько вышло сажевого сырья?
— Один цзинь и шесть лянов, — с явной гордостью ответила Чжэньнян.
— Хорошо, хорошо! В этом деле ты дедушку уже намного превзошла, — с радостью сказал он.
— Ну всё, ступай скорее отмывайся, — подошла мать Чжао и подтолкнула Чжэньнян в комнату мыться.
За это время для неё уже успели приготовить даже воду для купания.
Чжэньнян, естественно, не стала отнекиваться. Войдя в комнату, она сняла одежду и вся погрузилась в деревянную бадью.
Вода была как раз нужной температуры, и Чжэньнян, моясь, сама не заметила, как уснула прямо там.
Когда она проснулась, то уже была не в бадье, а лежала на кровати. Снаружи совсем стемнело. В проходе у городских ворот, где они жили, только в полдень иногда пробивалось несколько солнечных лучей, а всё остальное время там стоял тусклый полумрак. Так что Чжэньнян и сама толком не могла понять, который теперь час.
Но спала она крепко, значит, времени прошло немало.
Сквозь окно у кровати до неё донеслись голоса домашних, разговаривавших во дворе.
— Матушка, в последние дни эти утеплённые короба стали продаваться уже не так хорошо, да и даже солому теперь трудно достать, — с тревогой говорила невестка Ду.
И правда, короб этот был слишком прост: достаточно один раз взглянуть и уже можно научиться плести самому. К тому же вещь эта была такая, что богатые семьи ею брезговали, а бедные, если им было нужно, вполне могли смастерить её своими руками. Покупали в основном только ленивые женщины.
А вдобавок нашлись и те, кто смекнул, как это делается, и теперь тоже начали плести такие короба на продажу. Естественно, у них дома торговля сразу пошла на спад.
— Тогда доплетём дома всю эту солому и на этом остановимся. Чжэньнян ведь сама говорила, что на этой штуке заработок разве что с комариную лапку, — сказала Чжао. И тут же добавила: — К тому же скоро уже выдача шелковичных яиц. Как начнём разводить шелкопряда, на такое плетение и времени не останется.
— Это верно, — кивнула невестка Ду. А потом с улыбкой сказала: — Но всё-таки хорошо, что наша семья успела продать немного этих коробов. А то у нас и денег на шелковичные яйца не было бы. И кто бы мог подумать, что у Чжэньнян найдётся такая идея, она ведь и правда очень выручила всю семью.
— Да ты что, ещё не знаешь эту девчонку? С малолетства только о еде и думала, с самого детства всё норовила что-нибудь припрятать. Наверняка и до этого додумалась только затем, чтобы не есть холодное, — с насмешливым пренебрежением сказала Чжао.
Слушая это из комнаты, Чжэньнян потеряла дар речи. Кто бы мог подумать, что всё это мать так просто свяжет с тем, что прежняя хозяйка тела с детства любила таскать вкусное украдкой.
Впрочем, такое объяснение было даже неплохим.
Подумав об этом, Чжэньнян вышла из комнаты, умылась, чтобы окончательно прийти в себя, и, взглянув на время, поняла, что сейчас только начало часа шэнь. Значит, ещё можно успеть отнести товар в тушечную мастерскую Ли. Она тут же сунула в рот кусок поджаристой рисовой корки4, чтобы хоть немного набить живот, и, взяв приготовленное сажевое сырьё, отправилась в мастерскую.
— Чжэньнян, ты пришла сдавать товар? — едва войдя в тушечную мастерскую, она столкнулась со вторым братом Сунь Юэцзюань — Сунь Цяньи. Он тоже пришёл сдавать свою работу.
— Угу, — кивнула Чжэньнян.
— Встань передо мной, — сказал Сунь Цяньи, взглянув на длинную очередь.
— Не нужно, спасибо, брат Сунь, — с лёгкой улыбкой ответила Чжэньнян.
Это было не её прежнее время. Она понимала, что Сунь Цяньи к ней неравнодушен, но, во-первых, сама она ничего к нему не чувствовала, а во-вторых, его мать, госпожа Фэн, сторожила её, как сторожат что-то опасное, и всё боялась, как бы Чжэньнян не соблазнила её сына. Так что Чжэньнян, разумеется, не собиралась подставлять свою горячую щёку под чужой холодный зад5. Оставалось только делать вид, будто она не замечает его доброжелательности.
Услышав её ответ, Сунь Цяньи заметно сник и больше ничего не сказал.
Чжэньнян молча встала в самый конец очереди и подняла взгляд вперёд. Приёмом товара по-прежнему занимался управляющий Чжэн. Однако работал он быстро: видно было, что сырьё домой на обработку брали люди проверенные, все примерно одного уровня. Обычно управляющий Чжэн только смотрел на качество сажи, а если не был уверен, то брал немного, растирал пальцами и ощупывал. Если всё было более-менее, товар принимали.
Очень скоро очередь дошла и до Чжэньнян.
Сначала товар взвесили. И как только назвали вес в один цзинь шесть лянов, вокруг сразу поднялся шум.
Надо сказать, до этого самый высокий результат был чуть больше одного цзиня четырёх лянов, и то его добыл старый мастер по выжиганию сажи, который занимался этим почти двадцать лет.
Один цзинь шесть лянов — о таком тут и не слыхивали.
Управляющий Чжэн уже давно заметил, что пришла Чжэньнян, и даже ждал, когда она опозорится. Кто же мог подумать, что у неё выйдет целых один цзинь и шесть лянов? Поверить в это он никак не мог. Да что там, даже если бы сам Ли Цзиньшуй взялся за дело, и то такого веса добиться было бы трудно.
Тут же управляющий Чжэн взял фарфоровую банку, поднял её к свету и увидел, что над слоем сажи проступает лёгкий сероватый оттенок. Он тут же усмехнулся:
— Ну что ж, Чжэнь-гунян, подделку ведь тоже надо уметь делать. У тебя с этим сажевым сырьём явно что-то не так, верно? Посмотри на сырьё у других, оно всё иссиня-чёрное. А у тебя почему-то с сероватым налётом. Не иначе как подмешала сосновую сажу. Не в обиду тебе будет сказано, но если не можешь сделать как следует, так и не берись. Незачем тут жульничать и мухлевать. И вообще непонятно, чему тебя дома учили.
Сказав это, он ещё и невнятно пробормотал себе под нос:
— Впрочем, чему удивляться… коли верхняя балка крива, то и нижняя перекосится6.
После этих слов вокруг сразу зашушукались.
Чжэньнян от злости так сжала кулаки, что пальцы побелели, а лицо её и вовсе стало мертвенно-бледным. Она холодно впилась взглядом в управляющего Чжэна:
— Управляющий Чжэн, взгляните ещё раз внимательнее. Можете просто растереть эту сажу пальцами и сразу всё поймёте. Не смейте здесь оскорблять людей злыми словами.
Чёрный с сероватым оттенком цвет её сажи объяснялся как раз тем, что она была чрезвычайно тонкой. Чем тоньше сажа, тем светлее кажется её оттенок — это всего лишь зрительная особенность. Стоило только растереть её между пальцами, и всё сразу становилось ясно.
— Пф! Да я на сажу уже больше десяти лет смотрю. По одному цвету сразу видно, что туда подмешали сосновую сажу. Ладно уж, ладно. Ради того, что ты из рода Ли, я тебе сегодня уступлю и приму товар, чтобы сохранить тебе лицо. Такая потеря для мастерской не смертельна. Но дальше материалы тебе больше не выдадут. Вернёшься домой и принесёшь обратно масляные лампы, фарфоровые чаши и прочую утварь. На этом и закончим.
Сказав это, управляющий Чжэн велел работнику унести банку.
Но в этот момент Чжэньнян одним прыжком выхватила фарфоровую банку у него из рук и прижала к груди.
— Управляющий Чжэн, подождите. Вы ещё дадите мне объяснение.
Сквозь зубы бросив это, Чжэньнян развернулась и, прижимая банку к себе, вышла прочь.
- Черноликий Бао-гун (黑包公 / hēi Bāogōng) – это прозвище легендарного судьи Бао Чжэня (999–1062), который стал в китайской культуре абсолютным символом правосудия, неподкупности и честности. В традиционной пекинской опере лица героев окрашиваются в разные цвета. Черный цвет символизирует грубость, но в то же время — непреклонность, прямоту и бескорыстие. Черный лик Бао-гуна противопоставляется «белоликим» (коварным и хитрым) чиновникам.
↩︎ - Тушечный блеск (墨彩 / mòcǎi) – радужный или цветной отблеск на поверхности высококачественной туши или тушевого следа; считался признаком особенно тонкой, хорошо приготовленной туши.
↩︎ - «Летящая белизна» (飞白 / fēibái) – каллиграфический эффект, когда в мазке кисти местами проступают белые просветы; здесь образно используется для описания живого мерцания и игры света.
↩︎ - Поджаристая рисовая корка (锅巴 / guōbā) – хрустящая корочка пригоревшего или подрумяненного риса со дна котла; часто использовалась как простая закуска.
↩︎ - Подставлять горячую щёку под чужой холодный зад (热脸贴冷屁股 / rè liǎn tiē lěng pìgu) – разговорное выражение: добиваться расположения того, кто явно холоден и не отвечает взаимностью.
↩︎ - Коли верхняя балка крива, то и нижняя перекосится (上梁不正下梁歪 / shàng liáng bù zhèng xià liáng wāi) – пословица: если старшие или основа дурны, то и младшие, и всё остальное пойдёт вкривь и вкось; здесь это явный укол в адрес всей семьи.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
