Поскольку на следующий день предстояло везти тушь в резиденцию гунчжу, а главное — передать ту самую книгу счетов, Чжэньнян всю ночь почти не сомкнула глаз.
Стоило у неё завестись тревоге на сердце, и сон сразу бежал прочь. Так было и в эту ночь: она то проваливалась в дрему, то снова просыпалась. А под утро и вовсе увидела страшный сон — будто Гэ Цюцзе и Ли Чжэнпина казнили, и палач одним взмахом отсёк им головы. Чжэньнян в ужасе вскочила.
Сердце всё ещё колотилось так, будто вот-вот выпрыгнет из груди. Она невольно прижала ладонь к груди, успокаивая себя:
— Говорят же, сны — всё наоборот. Если во сне беда, то наяву непременно всё обойдётся.
Снаружи послышалось движение. Сяо-я, услышав шум, приподняла занавес и вошла:
— Чжэнь-гунян, вы проснулись?
— Да. Который сейчас час? — спросила Чжэньнян.
— Только-только час Инь, до часа Мао ещё целый час. Чжэнь-гунян, поспите ещё немного, — ответила служанка.
— Хорошо, ты тоже иди отдыхай, — отозвалась Чжэньнян.
Служанка снова вышла, ступая почти неслышно.
Чжэньнян легла, но сон уже не шёл. Мысли всё возвращались к завтрашней поездке с тушью. Она не знала, правда ли Ло Вэньцянь всё устроил так, как уверял отец. А что, если тушь доставят, а гунчжу не пожелает вмешиваться?
От этой мысли на сердце стало ещё тревожнее.
Чжэньнян с досадой хлопнула себя по лбу. Всё уже дошло до этого предела, к чему теперь попусту изводить себя? Остаётся лишь сделать всё, что в её силах. Подумав так, она всё же немного успокоилась.
Но заснуть всё равно не смогла, и мысли снова понеслись в разные стороны. Теперь она думала о другом: кто же всё-таки убил Хуанлана?
Из письма старшего брата Чжэнпина было ясно, что это сделали не они. А если вспомнить, что из-за счётной книги всё уже и так зашло слишком далеко, то, будь Хуанлан действительно убит рукой Гэ Цюцзе, Ли Чжэнпину не было бы нужды это скрывать.
В конце концов, хотя по закону убийство и было бы преступлением, по человеческой справедливости его ещё можно было понять. Ведь именно Хуанлан в тюрьме довёл Гэ Дана до смерти.
Но в самом первом же предложении письма Чжэнпин ясно написал: когда Гэ Цюцзе увидела Хуанлана, тот уже был мёртв.
Тогда кто же его убил?
Подозрения, вообще-то, падали и на Вэй Байваня. У него был мотив убрать Хуанлана. Но, по всему выходило, он опоздал на шаг. Иначе не возникло бы всей этой истории со счётной книгой.
И тут Чжэньнян почему-то вспомнила Гэ Саньэра — того самого, которого видела накануне. Его туповатый, упрямый вид, то, как он столкнул женщину в воду… впрочем, от него подобного ждать как раз было нетрудно. Гэ Саньэру всего пятнадцать, он от природы немного простоват, а Гэ Цюцзе всегда хорошо относилась к младшему брату. Та женщина начала поносить его сестру — неудивительно, что он бросился за неё вступаться.
Но в памяти Чжэньнян всплыли и его слова, сказанные почти с железной уверенностью:
— Моя сестра не убийца. Того Хуанлана убила не она.
С чего он был так уверен?
Впрочем, на то он и простак, его доводы не всегда измеришь здравым рассуждением.
Чжэньнян нахмурилась и почесала затылок.
Вскоре настал час Мао. Она поднялась. Служанка принесла горячую воду, Чжэньнян умылась и после этого через боковую калитку заднего двора прошла в мастерскую.
Прежде задняя мастерская сообщалась с маленьким деревянным домиком, где жила Чжэньнян. Но позже работников наняли так много, что старую дверь в мастерскую заложили, оставив только боковую калитку сзади. Сторожила её старуха Чоу, а с другой стороны мастерской прорубили новые главные ворота, так рабочим стало удобнее входить и выходить.
В итоге вся усадьба рода Ли образовала планировку, похожую на иероглиф «пинь»1: верхняя часть — лавка туши, выходившая фасадом на чиновничью улицу, а две нижние — слева жилые дворы, разделённые на передний и средний, где в переднем размещались мужчины семьи Ли и кое-кто из управляющих тушечной лавки, а в среднем стоял тот самый маленький деревянный домик Чжэньнян; правая же часть была отведена под производство туши.
Чжэньнян шла вместе с Сяо-я; та несла фонарь. Стояла зима, в начале часа Мао было ещё совсем темно, и они вдвоём прошли через боковую калитку заднего двора прямо в мастерскую.
У главных ворот уже стояла большая телега. У передка развевался маленький флажок, на котором был вышит знак семьи Ли.
Чжэн Фули как раз распоряжался погрузкой. Увидев Чжэньнян, он подошёл к ней:
— Товар почти уложили. В час Чэнь выезжаем.
— Хорошо, — кивнула Чжэньнян и добавила: — Прикрепите ещё флажок, что это «именинная тушь для резиденции гунчжу».
Чжэн Фули хлопнул себя по лбу:
— Ах, ну и голова у меня! Всё-таки Чжэнь-гунян куда предусмотрительнее. И тушь отвезём, и заодно имя нашей туши Ли прославим. Сейчас принесу.
Чжэньнян лишь слабо улыбнулась и ничего не сказала.
На самом деле она велела поднять этот флажок не только ради славы. В её расчёте была и другая осторожность. Пусть сейчас все взгляды прикованы к делу Ли Чжэнпина и Гэ Цюцзе, но это ещё не значит, что никто не станет заодно присматриваться и к самой лавке Ли.
Так что лишняя предосторожность никогда не помешает. А если при этом удастся ещё и прибавить известности Ли — тем лучше.
К часу Чэнь дождь всё ещё моросил мелко и ровно, здешняя весенняя морось всегда была именно такой.
У дома Ли запустили связку хлопушек: всё-таки везли именинную тушь в резиденцию гунчжу, следовало призвать удачу и праздничную радость.
— О, главная управляющая, это вы тушь везёте в дом гунчжу? Поздравляю, поздравляю, да пребудет с вами достаток! — едва телега выехала к уличному перекрёстку, навстречу им попался евнух Ма с несколькими слугами. Они как раз обходили улицу, присматриваясь к лавкам, в основном для того, чтобы знать положение дел и вовремя собирать налоги.
— Ма-гунгун, с Новым годом. Да, это дело гунчжу, тут промедлить никак нельзя, — с лёгкой улыбкой ответила Чжэньнян, снимая бамбуковую шляпу.
На чиновничьей улице у ворот Цзюйбао подряд уже два смотрителя квартала погибли насильственной смертью. В таких местах слухи о нечистой силе и всякие невероятные истории всегда находят благодарных слушателей, так что по улице уже пошёл говор: мол, на этом участке должность смотрителя — несчастливая, нельзя её брать.
Поэтому в последнее время налоги здесь собирал лично евнух Ма, сам являясь с людьми.
Но сегодня шёл дождь, да и час был только-только Чэнь, а он уже оказался здесь. Значит, вышел затемно. Чересчур уж усердно. Зачем именно? Чжэньнян не решалась утверждать наверняка, но кое о чём догадывалась. И потому не зря заранее приняла меры.
Один из слуг возле евнуха Ма уже открыл было рот, собираясь что-то сказать, но тот остановил его движением руки.
— Раз это дело гунчжу, не задерживайтесь. Везите скорее, — сказал евнух Ма, обращаясь к Чжэньнян.
— Слушаюсь, как прикажете, — Чжэньнян сложила руки в приветствии, снова надела шляпу и велела трогаться.
Лишь когда повозка отъехала, тот слуга, что прежде хотел заговорить, спросил:
— Ма-гунгун, вы же говорили, что надо проверить груз Ли. Почему не велели остановить и досмотреть?
— Глаза разуй. Не видишь, что там знак резиденции гунчжу? — огрызнулся евнух Ма и сердито зыркнул на него.
Слуга смущённо поскрёб затылок:
— Простите, я грамоты не знаю.
Но стоило ему услышать, что это знак резиденции гунчжу, как он сразу втянул голову в плечи — где уж тут ещё болтать лишнее.
— Хм, — только и фыркнул евнух Ма.
Он явился в такую рань не просто так: кое-кто за большие деньги попросил его досмотреть все товары, что идут в дом Ли и выходят из него, — искали какую-то счётную книгу.
Вообще-то проверка товара как раз входила в обязанности его налогового управления, да к тому же сулила выгоду: чего доброго, семья Ли ещё и сама сунула бы ему денег. Чем не хорошее дело? Но теперь Ли ехали под флажком «именинной туши для резиденции гунчжу». Если он начнёт в открытую чинить досмотр, то сам же себе неприятности и наживёт.
Тем временем Чжэньнян добралась до дворца. Разумеется, через главные ворота телеге было не проехать — у входа шли ступени, — потому въехали через боковые.
— Да что с тобой такое? Иди, иди отсюда! Ты что, думаешь, это дом каких-нибудь обнищавших людей? Это резиденция гунчжу! Здесь никому не нужен твой ветхий хлам! Не уйдёшь — велю тебя палками выгнать! — едва они подъехали к боковым воротам, как увидели мужчину в войлочной шапке, который стоял там, низко кланяясь и заискивая. Страж у ворот как раз отчитывал его на все лады.
Тот лишь попятился в сторону, весь сжавшись.
— Этот старший брат, кажется, торгует на рынке в Ланфане? — Чжэньнян всмотрелась и узнала его. Именно у этого человека она когда-то купила древнюю тушь Юйми — тогда ей, можно сказать, невероятно повезло.
— А, это вы, гунян. Помню, помню — вы тогда у меня хорошую вещицу купили, — мужчина прищурился, некоторое время разглядывал её, а потом тоже узнал. Случай был приметный, забыть трудно. Только сейчас, говоря об этом, он всё равно выглядел несколько досадливо — видно было, что до конца с тем так и не смирился.
Тут к нему поспешно подбежала женщина:
— Лай Цюань, ты чего ещё здесь? Скорее домой! Твоя вторая девочка опять в обморок упала, надо срочно в лечебницу везти!
— Невестка, да у нас дома уже и котёл пустой, чем же я за лечение заплачу?.. — услышав это, Лай Цюань присел на корточки, обхватил голову руками; на лице его было одно сплошное отчаяние. Зарабатывал он гроши, а стоило одной из дочерей захворать, и вся семья тут же летела в пропасть.
Чжэньнян, стоявшая рядом, не говоря ни слова, вынула кошель, достала слиток серебра и протянула ему:
— Старший брат, возьмите. Отнесите ребёнка к лекарю. И ещё… этим вашим промыслом долго не проживёшь. Если захотите, приходите брать тушь у нас, в лавке Ли, на продажу. Я могу отпускать вам товар в долг.
— Э-это… гунян, как же так?.. — Лай Цюань уставился на слиток белого серебра у себя в ладони, совсем растерявшись.
— Идите скорее. Это и так ваше по праву, — сказала Чжэньнян.
— Угу, — он тяжело кивнул, а затем, не говоря больше ни слова, развернулся и побежал.
Стоявшие поблизости работники, что приехали вместе с товаром, только переглянулись ошеломлённо.
Вот это да… Вот это да…
Их главная управляющая и вправду была слишком уж добросердечна. Неужели совсем не боится, что тот человек мог нарочно разыграть целое представление, чтобы выманить деньги? Но расспрашивать о делах Чжэньнян они, разумеется, не смели.
После этого вся процессия вошла в резиденцию гунчжу. На этот раз они привезли не только именинную тушь, но и обычную, повседневную.
Обычную тушь принимал и заносил на склад управляющий дома.
А вот именинную надлежало представить на личный осмотр гунчжу.
В приёмном зале гунчжу Нинъань осматривала тушь одну за другой. Особенно её привлекли наборная тушь с изображением «десяти тысяч долголетий», двенадцать цветочных тушей по месяцам — в духе поздней хуэйчжоуской туши, — а также «Небесный аромат, не знающий равных» — чёрная тушь, выполненная по мотивам картины Тан Иня с придворной красавицей.
— Да, весьма недурно, — сказала гунчжу.
И хотя по натуре она была сдержанна, даже её эти редкие образцы заметно тронули.
Чжэньнян почтительно произнесла:
— Благодарю гунчжу за похвалу. Только на этот раз из-за семейных дел поставка именинной туши задержалась на несколько дней, и я в самом деле подвела Ваше Высочество. Ваша снисходительность так велика, что мне и отплатить нечем. Но в прошлом году я ездила с тётушкой в монастырь Чэнъэнь и там увидела, как наставник Фохуэй в одиночку строит ступу для буддийских мощей. Это дало мне вдохновение, и я создала особый набор туши. Осмелюсь просить гунчжу взглянуть на него и поправить мои недостатки. Если он хоть немного придётся вам по сердцу, пусть это станет моим покаянием за ту задержку.
Разумеется, передавать счётную книгу прямо здесь, в зале, было нельзя. Чжэньнян спрятала её в потайную прослойку тушечницы.
— О? Наставник Фохуэй ныне слывёт высоким монахом, — с лёгкой улыбкой сказала гунчжу Нинъань. — А ступа в Чэнъэнь, вся в пятнах крови, будто осыпанная лепестками персика, уже привлекает толпы монахов из других мест. Ты и впрямь сумела меня заинтересовать. Ступай за мной в кабинет, посмотрим, что у тебя за тушь.
Четыре служанки с двух сторон повели их внутрь. Чжэньнян последовала за гунчжу, неся ларец с тушью. В кабинете им тотчас подали чай.
Чжэньнян открыла ларец и осторожно вынула тушь, разложив перед гунчжу пять композиций.
Первая композиция изображала волов и лошадей.
Во второй был лишь силуэт со спины — наставник Фохуэй несёт кирпичи. Но хотя зрителю был показан только этот одинокий силуэт, от него веяло такой тяжестью, будто на плечи человека навалили все тяготы мира.
Третья композиция — боковой профиль Фохуэя, идущего вперёд под тяжёлой ношей. Груз давил ему на спину, однако в лице его не было ни страдания, ни жалобы — одна только милосердная кротость, словно готовность провести всех людей под небом через море мук к спасению.
Четвёртая композиция — ступа для буддийских мощей, вся в пятнах крови, похожих на рассыпанные лепестки персика. Там не было ничего лишнего, но в самой этой простоте заключалась сила, от которой хотелось склониться до земли.
А в пятой композиции были драконы и слоны.
— Прекрасно, прекрасно! Чтобы стать драконами и слонами среди небесных существ, надо прежде стать волами и лошадьми в мире людей, — взволнованно сказала гунчжу Нинъань. — Ли Чжэньнян, покажи ты этот набор тогда, на состязании туши, — боюсь, даже старый господин Ци признал бы поражение.
Обычно она не позволила бы себе такой явной взволнованности. Но эти изображения задели самую её боль.
После смерти матери-наложницы она, маленькая и одинокая девочка, шаг за шагом училась выживать во дворце. Она видела, как многие её сёстры уходили из жизни совсем юными, и сама шла всё дальше по этой тропе, полной опаски. Все говорят: гунчжу — знатна, драгоценна, рождена в роскоши. Но кто знает, что значит жить, вздрагивая на каждом шагу?
— Победа и поражение — дело малое, — мягко сказала Чжэньнян. — Но этим «волам и лошадям» в мире людей и правда живётся тяжело. Если гунчжу по сердцу этот набор, то у меня есть одна дерзкая просьба: прошу вас, замолвите слово за этих «волов и лошадей».
С этими словами она с глухим стуком опустилась на колени.
Она не случайно принесла именно этот набор. С одной стороны, он должен был отозваться в сердце гунчжу через её собственную судьбу; с другой — показать тяготы простых людей и тем самым естественно подвести к счётной книге.
Гунчжу, сидя на почётном месте, сделала глоток чая и лишь спустя мгновение сказала:
— Видно, ты и впрямь много в это вложила. Доставай. Дай и мне посмотреть, что же это за вещь такая, ради которой стоит столько хлопот. Фума, между прочим, редко просит меня за кого-либо.
Услышав это, Чжэньнян поняла, что Ло Вэньцянь действительно успел всё устроить заранее. Её отец и Ло Вэньцянь вечно были не в ладах, но в одном старик всё же не ошибся — людей он знал.
— Да, — тихо ответила Чжэньнян.
Она поднялась, вынула из потайного слоя ларца счётную книгу и с почтением подала её гунчжу.
После этого в кабинете слышался только шелест переворачиваемых страниц.
Лицо гунчжу становилось всё мрачнее.
Она и прежде знала, что многие ямэни давно уже не ведают меры и берут взятки чуть ли не всем гнездом. Но она не ожидала, что всё может быть до такой степени отвратительно.
И всё же, когда книга была дочитана до конца, её лицо снова стало спокойным. Она взглянула на Чжэньнян:
— Надо признать, твоё желание заступиться за народ заслуживает уважения.
Чжэньнян горько усмехнулась:
— Гунчжу слишком возвышает меня. Я всего лишь девушка из внутренних покоев; быть может, немного понимаю в торговых делах, но на великий размах души не претендую. Если говорить честно, это не столько «заступничество за народ», сколько крайняя необходимость. По правде сказать, я бы предпочла никогда этой книги не видеть.
— А ты честна, — гунчжу Нинъань невольно улыбнулась.
Потом спросила:
— У боковых ворот моего дома тот человек, Лай Цюань, с первого взгляда был не слишком-то надёжен. Стоило ему заговорить, и ты сразу дала ему серебро. Не боялась, что он просто тебя обманывает? В Нанкине ведь немало тех, кто устраивает целые ловушки ради наживы.
— Я дала ему серебро не без причины… — ответила Чжэньнян и рассказала, как в тот раз ей досталась тушь Юйми. А затем продолжила: — Конечно, в таких делах всякий полагается на собственный глаз. Со стороны это может показаться вполне обычным, а то и признаком умения. Но по сути я всё-таки воспользовалась его неведением. На Новый год я рассказала об этом дедушке, и он сказал, что мне недостаёт одного — искренней честности, «чэн». Поэтому я дала Лай Цюаню деньги не потому, что он обманщик или нет, а потому, что это серебро было ему причитающимся.
Если говорить откровенно, когда на Новый год старый господин Ли попрекнул Чжэньнян тем, что ей не хватает «чэн», она ещё упрямилась и не хотела соглашаться. Ведь это была удачная находка, редкая вещь, доставшаяся почти задаром, — кто в будущем не гордился бы таким везением?
Но только что, увидев жалкий вид Лай Цюаня и вспомнив, что именно благодаря той туши Юйми она в конце концов стала поставщицей дворца гунчжу, Чжэньнян вдруг ощутила на сердце тяжесть.
И лишь тогда понемногу начала понимать, что именно хотел сказать её дед.
- Иероглиф «пинь» (品 / pǐn) – знак, состоящий из трёх «ртов» 口; здесь используется для описания планировки усадьбы.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
