После того как дед Ли ушёл, Чжэньнян и Ло Вэньцянь молча смотрели друг на друга. В этот миг оба почему-то не находили слов.
Через некоторое время Ло Вэньцянь коснулся носа и сказал:
— Я заставил тебя тревожиться.
— Угу. И правда заставил, — совершенно серьёзно кивнула Чжэньнян.
А потом уголки её губ приподнялись в улыбке. Все прежние тревоги и беспокойство в этот миг уже рассеялись, словно дым.
Ло Вэньцянь тоже тихо, низко рассмеялся. Затем вдруг протянул руку, и его прохладные пальцы легко провели по лбу Чжэньнян.
Чжэньнян не то чтобы смутилась, просто движение Ло Вэньцяня было слишком внезапным, и она удивлённо посмотрела на него.
Ло Вэньцянь раскрыл перед ней ладонь. Ладонь была широкая, пальцы — длинные и тонкие; на кончиках указательного и среднего пальцев виднелась чернота.
— Сажа пристала, — сказал он.
— Ай… я ведь только что вышла из тушечной мастерской вместе с дедушкой. Ты знаешь, нужно готовиться к состязанию за податную тушь на следующий год, — негромко объяснила Чжэньнян.
Она уже хотела сама стереть пятно рукой, но едва подняла её, как Ло Вэньцянь мягко перехватил её пальцы.
Теперь одной рукой он держал руку Чжэньнян, а другой прямо потянулся рукавом и осторожно вытер сажу у неё со лба. Голос его звучал низко и мягко:
— Я вытру. Ты сама не увидишь.
— Угу, — Чжэньнян перестала двигаться и совершенно естественно позволила ему стереть сажу со лба.
Только тепло, передававшееся через их соединённые руки, было ей немного непривычно. Но вместе с тем в этом тепле было что-то иное — тихое, особенное.
Они стояли так близко друг к другу, что, казалось, можно было услышать биение сердца.
— Готово, — наконец Ло Вэньцянь опустил руку.
Чжэньнян легко улыбнулась.
В этот момент сверху снова заморосил мелкий, частый дождь.
— Опять дождь, — сказал Ло Вэньцянь.
Он поспешно поднял рукав, прикрывая голову Чжэньнян, и они вдвоём бегом добежали до края крытой галереи. Остановившись, посмотрели друг на друга, и оба рассмеялись.
После этого Чжэньнян села на деревянные перила у края галереи, а Ло Вэньцянь прислонился к колонне. Он начал рассказывать о делах в Шаньси. Чжэньнян, конечно, не могла не спросить и о благородном торговце из Шичжоу.
Стоило заговорить об этом, Ло Вэньцянь снова коснулся носа с таким видом, будто все вокруг сильно преувеличили.
— Я всего лишь обычный торговец. В такой час самому бы выжить, где уж там заботиться о жизни и смерти других. Только когда видишь, как людей режут одного за другим, как сжигают дом за домом, как кровь заливает землю… А потом видишь звериные усмешки дацзы — тут даже каменный человек не смог бы стерпеть. Я тогда подумал: пусть мы, торговцы, даже заработаем все богатства Поднебесной — что с того?
Он говорил негромко, но в голосе его звучала сдержанная тяжесть.
— Двор ослаб. Когда мы были на севере, золото, которое мы с таким трудом добывали, — кто из нас был готов добровольно отдать его другим? Но в конце концов ради собственной безопасности, ради того, чтобы сохранить богатство, несколько старших братьев согласились, чтобы я передал половину золотого рудника командующему Ци — пусть использует эти средства на содержание войска. Но один командующий Ци может защитить наш рудник, а сможет ли он защитить всю эту бескрайнюю страну? Как только дацзы перейдут границу, даже несметное состояние будет разграблено подчистую. Человеческие жизни станут рубить, как свиней и собак. Тогда я был вне себя от гнева и думал только: какая польза от этих денег? Вот и назначил такую награду. Теперь, если подумать, это и правда было несколько самонадеянно. Много ли сил и средств у меня одного? К счастью, несколько местных богатых домов откликнулись. А некоторые братья с гор Люйлян потом попросили лишь, чтобы я угостил их вином и мясом. Вот уж поистине люди долга.
Ло Вэньцянь говорил тихо. В его словах были и взволнованная горячность, и горькая, низкая усталость.
Чжэньнян чувствовала, какое бремя лежит у него на сердце. В такой обстановке резни любой, кто увидел бы это своими глазами, разве мог не сломиться под тяжестью увиденного? Боюсь, потом каждую ночь его преследовали бы кошмары.
Поэтому она больше ничего не сказала. Лишь осторожно положила ладонь поверх его руки, лежавшей на перилах.
В это время со стороны кухни донёсся чистый сладковатый аромат подогретого вина.
— Старший брат Ло, вино уже согрели. Пойдём выпьем, — Чжэньнян легко потянула Ло Вэньцяня за руку.
— Хорошо, пойдём пить, — Ло Вэньцянь приободрился и громко рассмеялся.
Они уже собирались бегом вернуться в зал, но тут Ло Вэньцянь вдруг остановился и спросил Чжэньнян:
— Кстати, Чжэньнян, твой отец ещё поддерживает связь с семьёй Цинь?
— С семьёй Цинь? Ты говоришь о той семье Цинь, что когда-то спасла моего отца? — Чжэньнян тоже остановилась.
Честно говоря, о семье Цинь она, разумеется, давно слышала, но никого из них ни разу не видела.
— Угу, — кивнул Ло Вэньцянь.
— В начале года семья Цинь хотела, чтобы отец вместе с ними открыл торговое дело. Но отец должен был заботиться о тушечной мастерской, поэтому отказался. А у семьи Цинь, кажется, тоже возникли какие-то дела. Так что вот уже почти год прошёл, а от них никто не приходил. Пока между отцом и семьёй Цинь особых связей нет, — подумав, ответила Чжэньнян.
Затем она подняла глаза на Ло Вэньцяня и чуть осторожно спросила:
— Что случилось?
Что до того скрытого упоминания в родословной, Чжэньнян, сопоставив его с нынешними обстоятельствами, уже предполагала: теми, кто тогда разбогател на стороне и собирался отобрать тушь Ли у Ли Цзиньцая, скорее всего, была их нынешняя восьмая ветвь.
А в той записи родословной говорилось, что восьмую ветвь казнили под предлогом сговора с дацзы. Только запись была слишком краткой, и о том, как всё обстояло на самом деле, Чжэньнян гадать не могла. Но смутное чувство всё же подсказывало ей: не связано ли это с семьёй Цинь? Ведь сейчас отец никак не мог соприкасаться с дацзы, а единственная его связь с северными землями — как раз эта семья Цинь.
Только семья Цинь спасла её отцу жизнь. К тому же их разделяли горы и дальние дороги, Чжэньнян не знала, что в действительности творится у Циней, и потому не могла без оснований строить догадки.
— Некоторые вещи сейчас ещё трудно говорить наверняка, — сказал Ло Вэньцянь. — Но в основном я уже могу быть уверен: семья Цинь связана с дацзы. К тому же я слышал от кое-кого из люйлянских горных разбойников, что ради борьбы за торговлю Цини часто вступали в сговор с дацзы и вместе нападали на купеческие караваны.
— Ты хочешь сказать, что тогда с караваном, в котором был мой отец, беда могла случиться именно из-за семьи Цинь и дацзы? — Чжэньнян широко раскрыла глаза.
Это было слишком неожиданно.
— Пока я не осмеливаюсь утверждать наверняка. Я уже поручил людям проверить это дело. В общем, что касается семьи Цинь, попроси отца всё же быть осторожнее. За спасение жизни, конечно, надо отплатить, но и закрывать глаза на всё тоже нельзя.
— Хорошо, я поняла, — Чжэньнян с серьёзным видом кивнула.
Увидев, насколько она стала строга, Ло Вэньцянь снова тихо, низко рассмеялся:
— Угу. Но и слишком тревожиться не надо.
— Понимаю, — Чжэньнян тоже улыбнулась.
После этого они один за другим бегом вернулись в дом.
В зале на столе восьми бессмертных уже были расставлены вино и блюда. Подогретое вино поднималось лёгким паром. Увидев, что Ло Вэньцянь вошёл, Ли Цзинфу сразу потянул его выпить. Даже старик Ли сегодня был в хорошем настроении и велел Чжэньнян налить ему маленькую чарку; он отпивал по крошечному глотку, с явным удовольствием.
О делах в Шаньси больше не говорили. Разговор, естественно, перешёл к податной туши на будущий год. Старик Ли время от времени расспрашивал о некоторых приёмах изготовления туши Ло. В этом Ло Вэньцянь, конечно, ничего не утаивал, говорил всё, что знал, и объяснял до конца.
Слушая его, старый господин Ли почувствовал воодушевление и тоже рассказал о том методе четырёх соединений туши Ли, который изучал прежде.
Нынешняя тушь Ло на самом деле уже вобрала в себя тушь Пань: главное в ней — ци. Написанные ею иероглифы получались лёгкими, свободными, живыми, словно в них текло дыхание. А тушь Ли ценила прежде всего глубинную накопленность, внутреннюю наполненность. Цвет её был древний, простоватый, письмо выходило густо-чёрным, устойчивым, тяжёлым и величественным.
Можно сказать, обе традиции имели свои особенности, но и свои недостатки тоже. Тушь Ло была слишком воздушной и подвижной: цвет её недостаточно устойчив, легко выцветает, и в конце концов ей трудно обрести настоящий «костяк туши». Тушь Ли, напротив, была спокойна и величава, но именно из-за чрезмерной устойчивости ей недоставало переменчивости. Пусть она и могла обрести костяк туши, но оставалась словно «мёртвой вещью».
А соединить эти два стиля воедино было совсем нелегко.
— Тушь Ли, древняя и устойчивая, подобна «земле». Тушь Ло, свободная и живая, подобна «небу». Но небо и земля не могут просто так слиться вместе. Если силой соединить их, то пять стихий придут в беспорядок, и тушь не получится, — задумчиво сказал дед Ли.
— Дедушка, не обязательно, — внезапно произнесла сидевшая рядом Ли Чжэньнян, подняв палочки.
— Как это понимать? — старик посмотрел на неё.
Что ещё задумала эта девочка?
Ло Вэньцянь рядом тоже с улыбкой смотрел на Чжэньнян.
— Земля хранит в себе силы и рождает всё сущее. А человек — лучший из всего сущего. Если «земля» хочет соединиться с «небом», она должна породить «человека». Только так можно достичь единства неба и человека, — сказала Чжэньнян.
Это была смелая догадка, внезапно сложившаяся у неё в голове. В эту эпоху тушь потому и почиталась древними, потому и становилась предметом собирания, что в ней ценили не только возможность писать, не только мастерство резьбы. Весь процесс её создания был почти приближением к Дао. Единство неба и человека — и костяк туши, рождающийся сам собой.
В позднейшие времена дед Ли Чжэньнян, изучая костяк, оставшийся в древних тушах, однажды сказал: чтобы понять древнюю тушь, нужно понять заключённое в ней Дао.
— Угу… Если так рассуждать, чтобы соединить в себе высшие достижения туши Ли и туши Ло, всё же нужно искать решение в самой туши Ли, — задумчиво произнёс дед Ли.
— Старый господин, а если посмотреть так? — в это время, погрузившись в размышления, заговорил Ло Вэньцянь. — Тушечные искусства семей Ли и Ло соединяют великое учение неба и земли. Небо и земля — это вселенная; верх, низ, восток, запад, юг и север — всё это вселенная, иначе называемая люхэ…
— А земля рождает человека, человек соединяется с небом — это и есть саньцай: небо, земля и человек, — тут же подхватила Чжэньнян.
То, о чём она говорила, и было методом туши саньцай: соединением способов Ли и Ло.
В этот миг дед Ли хлопнул ладонью по столу и возбуждённо воскликнул:
— Люхэ и саньцай? Верно! Сначала — шесть соединений! Именно так! Я должен усовершенствовать тушь четырёх соединений семьи Ли и превратить её в тушь шести соединений!
При изготовлении туши каждое дополнительное соединение с клеем прибавляло новый уровень трудности. Четыре соединения уже считались чрезвычайно выдающимися; шесть, пожалуй, приближались к пределу возможного. Но как бы то ни было, после этого разговора между несколькими людьми родился замысел высшей туши Ли — туши «Люхэ саньцай» семьи Ли.
— За такое надо осушить большую чашу! — громко рассмеялся Ло Вэньцянь.
И все действительно выпили. Даже Чжэньнян выпила одну чарку; лицо её сразу стало румяным, горячим, так что ей было даже немного не по себе.
В следующие несколько дней старик Ли и Чжэньнян, дед и внучка, будто одержимые, с головой ушли в исследование туши «Люхэ саньцай» семьи Ли. Все прочие дела тушечной мастерской взяли на себя Ли Цзинфу и Чжэн Фули.
А мальчишка Сунь Вэньцзе тоже оказался старательным. После месяца учёбы днём и ночью он, к удивлению, действительно прошёл одно испытание за другим и добился признания мастеров тушечной мастерской. Знания о разных материалах у него стали очень основательными. Но этот парень не удовлетворился одним лишь распознаванием материалов. Он твёрдо решил изготовить сажу высшего качества и в это время снова с головой погрузился в мастерскую дымного сырья, специально изучая обжиг сажи.
Чжэньнян не знала, что именно с этого раза в позднейшие времена появится ещё и тушь Сунь. Пусть она и не достигнет славы четырёх великих мастеров туши эпохи Цин, но всё же добьётся весьма достойных успехов.
Приближался одиннадцатый месяц. Поскольку нужно было готовиться к делам, связанным с податной тушью, Чжэньнян, дед Ли и остальные должны были заранее вернуться в Хуэйчжоу.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
