— Дядюшка Шао, как следует распорядиться этими письмами? — спросила Чжэньнян, дочитав последнее.
— Это уж как решит Чжэнь-гунян, — после паузы ответил управляющий Шао. — Лучше бы, конечно, удержать этих людей. Все они мастера с хорошими руками.
— А как их удержать? — задумчиво продолжала она. — Многие тут жалуются, что у нас низкая плата. Некоторые даже прямо сравнивают её с тем, что предлагает семья Тянь. Неужели придётся повышать жалованье?
— Это зависит от воли Чжэнь-гунян, — сказал Шао с тяжёлым лицом. — Но если судить по меркам тушечного дела Хуэйчжоу, наши мастера и так получают не мало. Другое дело, что в счётной палате денег почти не осталось. Даже если захотим платить больше, просто не сможем.
Один лишь сосновый мор поставил всё тушечное ремесло Хуэйчжоу в трудное положение, а уж семья Ли и без того переживала чёрную полосу, их это, разумеется, не могло миновать.
— Если так, то что же нам делать? Прошу, дядюшка Шао, наставьте меня немного, — сказала Чжэньнян, нарочно держа себя очень скромно. — Когда я сегодня уходила из дома, дедушка велел мне помнить, что я только вступаю на этот путь в тушечном деле и должна прежде всего учиться. Так что всеми делами в мастерской по-прежнему нужно советоваться с вами и с дядюшкой Цзиндуном.
И это были не пустые слова.
Чжэньнян и вправду не считала, что, едва переступив порог ремесла, уже может держать в руках всю картину. Её путь должен был быть другим: учиться и по мере учёбы делать.
Слушая её, управляющий Шао впервые по-настоящему всмотрелся в Чжэньнян. Перед ним стояла всё та же девочка, что каждый день торговала тушью на углу улицы Четырёх сокровищ. Только сегодня её одели построже, и от этого в ней проступило что-то иное.
А ещё он смотрел на её лицо.
Столкнись обычный человек с тем, что сразу целая группа мастеров подаёт в отставку, — да разве не растерялся бы, не заметался бы, не потерял голову?
И ведь не только в жалованье было дело. Он сам читал эти письма: там были и недовольство оплатой, и прямые слова о том, что многим не по душе мысль, что мастерской будет управлять женщина.
Но Чжэньнян оставалась спокойной.
В её тоне, когда она спрашивала совета, слышалась искренность, однако не было и тени униженности.
Именно эта манера держаться вдруг пришлась Шао по душе.
Надёжная. Спокойная. Собранная.
Для пятнадцатилетней девушки это было редким качеством.
Старшая госпожа, как видно, и впрямь умела распознавать людей.
При этой мысли прежнее чувство досады в душе управляющего Шао стало понемногу стихать.
Всю жизнь он отдал этой мастерской; можно сказать, в ней лежало всё его сердце. Одно дело — не смириться с тем, что теперь во главе стоит Чжэньнян. И совсем другое — желать беды самой мастерской. Этого он не хотел.
А её искренний, открытый тон и вовсе смягчил его.
Пусть где-то в глубине ещё и оставалась тень личной обиды, но это уже не могло повлиять на общее дело.
Поэтому он сказал:
— Если хотите, я ещё раз поговорю с ними, пусть даже и придётся ради этого пожертвовать своим старым лицом. Только людскому сердцу всегда мало. Когда рядом семья Тянь предлагает больше, у мастеров и впрямь душа стала неспокойной. Да ещё и нынешний беспорядок в тушечном деле Ли… Боюсь, многие из них и без того уже настроились уходить.
Чжэньнян немного подумала и покачала головой:
— Дядюшка Шао, вы слишком близки с мастерами. Есть вещи, которые вам будет трудно сказать. Давайте лучше так: соберите всех — и старших мастеров, и обычных тушечников. Я сама скажу несколько слов. А уж останутся они или уйдут — что ж, если небо решило пролиться дождём, а мать — выдать дочь замуж, тут ничего не поделаешь. Пусть решают сами.
Она прекрасно понимала, что у управляющего Шао есть и свои чувства, и свой интерес. Но всю жизнь он служил мастерской, а не таким был человеком, чтобы ради личного пренебречь её судьбой. Иначе Седьмая госпожа не стала бы так высоко его ценить.
А значит, если бы его слова действительно могли всё изменить, эти письма не лежали бы сейчас у неё в руках.
— Это… Чжэнь-гунян, — нахмурился Шао. — Рабочие в мастерской — люди грубые, простые мужики. Вы ведь девушка… Может, лучше скажете мне, что хотите донести, а я уже передам всем?
Он вовсе не смотрел на неё свысока.
Просто боялся, что если толпа загудит, закричит, засмеёт, ей будет трудно удержать лицо.
Но Чжэньнян снова покачала головой:
— Ничего страшного. Я скажу всего несколько слов, просто обозначу свою позицию. Решать окончательно будем только после полудня, так что ничего не случится.
— Ну что ж, тогда соберём всех у восточного склада? — спросил Шао.
— Хорошо, — кивнула она.
И управляющий пошёл созывать людей.
Вскоре все собрались.
Чжэньнян стояла на каменных ступенях у восточного склада. У её ног стоял медный таз, а рядом — масляная лампа.
Она посмотрела на людей перед собой и заговорила:
— Все вы знаете: старшая госпожа оказала мне доверие и передала мастерскую в мои руки. Сказать по правде, в сердце у меня сейчас и страх, и трепет. Но я не могу позволить себе подвести старшую госпожу и потому приложу все силы, чтобы удержать мастерскую на плаву. Конечно, без вашей поддержки мне этого не сделать. Но у каждого человека — свой путь. Среди вас есть те, кто не доверяет мне. Есть и те, у кого на примете другие возможности. Поэтому сегодня я и получила вот эти письма об уходе…
С этими словами она подняла в руке пачку писем и продолжила:
— Если честно, мне очень тяжело. Но я не вправе преграждать вам дорогу к лучшему. Только есть слова, которые я должна сказать. Если дело в том, что вы не доверяете мне, — почему бы не дать мне хотя бы несколько дней? Сначала послушать, что я говорю, потом посмотреть, что я делаю, — и уже после этого решать. А если у кого-то есть иные расчёты…
Тут она на миг умолкла, медленно обвела взглядом всех собравшихся и только потом продолжила:
— Да, некоторые мастерские предлагают более высокую плату. Но я бы хотела, чтобы вы сперва хорошо подумали: смогут ли они в самом деле выполнить всё, что обещают? Это во‑первых. А во‑вторых — даже если все кинутся туда за высокой платой, надо спросить себя: сможет ли та мастерская принять всех? Сейчас время соснового мора. Если там для вас не найдётся места, куда вы тогда пойдёте?
Несколько этих вопросов, и шумная толпа уже притихла.
На лицах одних проступило раздумье.
На лицах других — презрение.
Но как бы там ни было, слова Чжэньнян были услышаны.
— Вот и всё, что я хотела сказать. Вы ещё можете спокойно всё обдумать. Если, подумав, всё-таки захотите уйти, то приходите ко мне снова с прошением. Тогда я поставлю у ворот мастерской стол. Каждому, кто уходит, — чаша прощального вина и красный конверт, чтобы расстаться по-доброму. А тем, кто останется, я не могу предложить ничего, кроме поклона. Но с этого дня мы будем и горе, и радость делить вместе. И пока у меня будет хоть один кусок, без своей доли никто не останется.
Сказав это, она опустила все письма в медный таз у своих ног, поднесла к ним масляную лампу и сожгла их дотла.
Потом добавила с лёгкой усмешкой:
— Эти я уже сожгла. Если же кто-то всё обдумает и всё равно захочет уйти, написать новое письмо не составит труда. Туши и бумаги в нашей мастерской пока ещё хватает.
Внизу раздался неловкий смешок.
Даже те, кто только что стоял мрачнее тучи, невольно усмехнулись.
А вот управляющий Шао и мастер Цинь обменялись взглядами.
Хороший ход.
Очень хороший.
Этим она и показала искренность мастерской, и вместе с тем не уронила достоинства. После такого тем, кто собрался уходить, и вправду стоило ещё раз как следует подумать.
И действительно, на лицах нескольких мастеров, уже почти решившихся уйти, теперь появилось выражение, которое многое говорило без слов.
Потом люди начали расходиться.
Почти у всех на лице было задумчивое выражение, видно было, что слова Чжэньнян всё-таки легли им в душу.
— Дядюшка Шао, мастер Цинь, — сказала она после этого, — прошу вас пока присмотреть за мастерской. Мне нужно выйти по делу.
— Идите, не беспокойтесь, — кивнули оба.
Чжэньнян вышла из мастерской.
Теперь ей, разумеется, нужно было повидаться с дядюшкой Цзиндуном.
С тех пор как позавчера вечером Чжэньнян согласилась принять мастерскую, дядюшка Цзиндун взял отгул и остался дома вроде бы для того, чтобы присматривать за Девятой бабушкой. Но Чжэньнян прекрасно понимала, что после пожара, который та устроила, спорить с ней за мастерскую ему уже неловко. Однако и подчиняться ей он тоже не желал.
Значит, скорее всего, у него уже зародилась мысль поставить собственный очаг — начать своё дело отдельно.
Только вот сейчас мастерская без него обойтись не могла.
Поэтому Чжэньнян решила попробовать ещё раз.
Постукивая деревянными подошвами — тук-тук-тук — она дошла до дома дядюшки Цзиндуна.
— Тётушка, как здоровье у Девятой бабушки? — спросила она, входя во двор, и протянула госпоже Хуан купленные по дороге несколько свёртков с угощением и грушевые леденцы с сиропом.
— Уже намного лучше, — с улыбкой ответила госпожа Хуан. — Вчера приехали родственники со стороны её сестры, посидели, поговорили со старой госпожой, и у неё на душе стало легче. Вчера вечером даже целую миску риса съела. Ночью хорошо поспала, а с утра и вовсе выглядит бодрее.
— Это хорошо, — отозвалась Чжэньнян.
После этого госпожа Хуан прошла во внутреннюю комнату сначала испросить разрешения у госпожи Цзинь. Когда младшие приходят в дом, им непременно полагается засвидетельствовать почтение старшим.
— Не приму, — сухо бросила Девятая госпожа.
Всего два слова, и Чжэньнян была отослана прочь.
— Не обижайся, Чжэньнян, — сказала госпожа Хуан. — За это время в семье столько всего случилось… у твоей тётушки на сердце тяжело.
— Ничего, тётушка, я понимаю, — кивнула Чжэньнян.
И это была правда.
Даже несмотря на предвзятость Девятой бабушки, даже несмотря на то, что та дошла до поджога мастерской, Чжэньнян всё равно могла её понять.
В конце концов, Девятый дед погиб из-за мастерской. А в таком возрасте люди нередко становятся упрямы, зацикливаются на одном, лезут в тупик, и какой-нибудь чрезмерный, резкий поступок в таком состоянии не редкость.
Несколько дней назад Чжэньнян слышала, как старшая невестка их дома рассказывала, что когда умер дядя Цзинкуй, ей самой тоже хотелось сжечь мастерскую дотла только потому, что ей казалось: не будь мастерской, Цзинкуй остался бы жив.
Такое поведение было всего лишь выплеском тёмной боли.
— А где дядюшка Цзиндун? — только теперь спросила Чжэньнян.
— Во внутреннем дворе, разговаривает со своим двоюродным братом по материнской линии. Я тебя проведу, — ответила госпожа Хуан.
Чжэньнян пошла за ней в задний двор.
Первым ей бросилось в глаза старое гранатовое дерево. Под ним стояло несколько каменных табуретов. Там и сидел дядя Цзиндун, беседуя с мужчиной средних лет в лёгком синем халате из грубой ткани. Оба держали в руках по нескольку камней и внимательно их рассматривали.
Нетрудно было догадаться, что этот человек в синем халате и есть тот самый двоюродный брат по материнской линии — по фамилии Цзян, по имени Цзян Лайюнь.
— Высший сорт уюаньского грязевика1! — оживлённо говорил он. — Погляди на этот тонкий ловэнь2: рисунок ровный, не рваный, без расползаний. На всём камне ни единой прожилки. А длина? Восемь цуней — уже сокровище, семь — уже редкость. Из такого куска, даже если не выйдет восьмицюневая тушечница, семь-то уж точно получится. Это будет настоящий драгоценный предмет. Брат, не сомневайся, надо брать всю партию целиком.
Ли Цзиндун молчал и только раздумывал.
— Муж, Чжэньнян пришла тебя повидать, — подала голос госпожа Хуан.
Только тогда Ли Цзиндун поднял голову, холодно взглянул на Чжэньнян и, не сказав ни слова, снова опустил глаза к камню в своих руках.
Госпожа Хуан виновато посмотрела на Чжэньнян и про себя вздохнула.
Свекровь и муж, конечно, недолюбливали людей из восьмой ветви. Но сама она в душе была восьмой ветви благодарна.
Хотя бы из-за Чжэншэня.
Раньше этот мальчик был совсем непутёвый: только и делал, что бредил даосским совершенствованием и алхимией. Теперь домой он, правда, всё так же не возвращался, но, по крайней мере, работал с Чжэнляном из восьмой ветви и занимался уже настоящим, честным делом. Недавно даже тайком сунул матери немалую сумму денег.
Криво пошедшего мальчика восьмая ветвь сумела-таки выправить.
Как же ей было не чувствовать благодарности?
— Тётушка, идите занимайтесь своими делами, — сказала Чжэньнян. — Я останусь и просто буду подливать дядюшкам чай.
— Хорошо, — кивнула госпожа Хуан.
Она ободряюще взглянула на девушку, легонько похлопала её по руке и ушла.
Чжэньнян не обратила внимания на холодность дядюшки Цзиндуна. Она взяла чайник с маленькой жаровни сбоку и молча долила обоим чай. Но взгляд её всё время задерживался на камнях в руках Цзиндуна.
Смотрела, смотрела и вдруг слегка нахмурилась.
Потом и вовсе присела на корточки, чтобы рассмотреть один из лежавших на земле камней.
Господин Цзян только что назвал его первосортным уюаньским грязевиком.
Но Чжэньнян так не думала.
Если глаза её не обманывали, это был не уюаньский камень, а тонкий ловэньский камень из Цимэня.
В трактате сунского автора Цао Цзишаня «Рассуждение о шэских камнях»3 подробно разбиралось различие между уюаньским грязевым ловэньским камнем и цимэньским тонким ловэньским камнем. Хотя цимэньский камень по виду почти не отличим от уюаньского и может легко сойти за него, всё же он мягче, светлее цветом, структура у него суше, и тушь на нём быстро подсыхает. А значит, для хорошей тушечницы он на деле не годится.
Но уюаньский ловэньский камень добывать трудно, он редок и потому дорог.
Вот почему нечистые на руку торговцы нередко выдавали цимэньский камень за уюаньский и продавали по высокой цене.
А в поздние времена тот, кто попадался на такую подмену, мог и всё состояние на этом потерять.
Подумав об этом, Чжэньнян невольно вспомнила запись в родословной книге: после смерти Седьмой госпожи Ли Цзиндун неожиданно вывел свою долю из мастерской девятой ветви, и именно в этот момент Ли Цзиньцай вложил туда деньги. Из-за этого-то Ли Цзиньцаю и удалось потом так легко прибрать мастерскую к рукам.
Почему именно Цзиндун тогда вышел из дела, в родословной книге сказано не было.
Чжэньнян не знала причины.
Но ясно было одно: за этим стояла какая-то скрытая история.
Неужели всё было связано именно с этой партией камня?
- Уюаньский грязевик (婺源泥浆石 / Wùyuán níjiāngshí) – разновидность ценного камня из уезда Уюань, применявшегося для изготовления тушечниц; отличался качеством и высокой стоимостью.
↩︎ - Ловэнь (罗纹 / luówén) – «сетчатый», «шелковисто-полосчатый» природный рисунок на камне, особенно ценимый в камнях для тушечниц.
↩︎ - «Рассуждение о шэских камнях» (《瓣歙石说》 / 《Bàn Shèshí Shuō》) – старинное сочинение о камнях для тушечниц из региона Шэчжоу; подобные тексты описывали свойства, различия и ценность пород.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
