Сянлань подошла к задним воротам и, увидев, что повозка готова, откинула полог. Внутри стоял сундук из камфорного дерева, покрытый красным лаком. Не обращая внимания ни на что1, она сама забралась в повозку, развязала веревки, стягивавшие сундук, и уже собиралась открыть крышку. Охранявшая ворота по-поцзы в испуге воскликнула:
— Гунян, что это вы задумали?
— Не мешайте мне, это приказ да-е, у меня есть свои причины, — отрезала Сянлань.
Она откинула крышку сундука. Сверху лежала лишь одежда из грубой ткани, но Сянлань принялась перерывать слой за слоем. В самом низу действительно оказались спрятаны драгоценные безделушки, вроде нефритовых ваз в форме желчного пузыря. Она встряхнула ватную куртку, и из неё выпал сверток. Развернув его, Сянлань увидела золотые и серебряные украшения: шпильку «феникс, обращенный к солнцу» и ожерелье-инло из чистого золота — вещи, которые пристало носить только господам.
Сянлань холодно усмехнулась и подозвала Люйдоу:
— Скорее позови да-цзецзе, скажи, что здесь, позади, случилось нечто из рук вон выходящее.
Люйдоу была смышленой и тут же умчалась со всех ног.
Вскоре и впрямь пришла Сун Таньчай, опираясь на руку Цзюньси. Слуги и сопровождающие тут же поспешили разойтись. Сянлань указала на вещи, вытащенные из сундука Го-мама:
— Гунян, взгляните, вот что она припрятала и собиралась вывезти.
Цзюньси прикусила язык от удивления:
— Батюшки, как же их много!
Сун Таньчай задрожала от гнева и, стиснув зубы, проговорила:
— Какая неслыханная наглость! Такую мерзкую рабыню следует забить палками до смерти, а потом вышвырнуть вон! Где она сейчас?
— В покоях тайтай, бьет поклоны, — ответила Сянлань.
Сун Таньчай уже развернулась, чтобы идти, но Цзюньси остановила её:
— Гунян, не спешите, сначала велите унести найденное обратно.
Сун Таньчай задумалась:
— А если некоторые вещи подарила ей а-нян, и мы заберем всё…
Сянлань холодно усмехнулась:
— Не беспокойтесь, гунян. Боюсь, самое ценное, что нельзя показывать людям, она несет на себе. Только что я видела, как она шла бить поклоны тайтай: под платьем на груди и на пояснице всё выпирало. Разве может летняя одежда так топорщиться?
Услышав это, Сун Таньчай снова гневно вскинула брови. Сянлань что-то тихо прошептала ей на ухо, и Сун Таньчай согласно закивала.
Тем временем в главных покоях Го-мама, обливаясь слезами, говорила:
— Старая рабыня надеялась, что сможет и впредь служить тайтай, но кто же знал, что всё так обернется. Мой непутевый щенок расстроил тайтай, старой рабыне и десяти тысяч смертей мало, чтобы искупить вину… — С этими словами она принялась отвешивать поклон за поклоном.
Сун-има поспешно встала и подхватила Го-мама под руки:
— Встань, встань скорее, пол холодный. Поднимись, тогда и поговорим.
Цзюань Хуа тоже подошла помочь. Го-мама поднялась, и Сун-има велела ей сесть, но та ни в какую не соглашалась. В конце концов она примостилась сбоку на маленькой скамеечке у ног Сун-има. Глядя на сгорбленную фигуру Го-мама и её седые волосы, Сун-има невольно почувствовала горечь в сердце. «Раньше она была такой крепкой и смешливой, а теперь дошла до такой жизни, — подумала она. — Мало того что дочь потеряла, так еще и отдалилась от меня…» Вслух же она произнесла:
— Ты смотри на вещи шире. Да-гэ-эр сказал, что семья Сун обязательно позаботится о тебе в старости и проводит в последний путь. Завтра присмотрись, кто из служанок или слуг тебе по нраву, пусть назовут тебя названой матерью и почитают как родную дочь или сына всю жизнь.
Го-мама покачала головой, слезы хлынули ручьем, и Сун-има тоже не сдержалась, уронив пару слезинок. Го-мама вытерла глаза тыльной стороной ладони и сказала:
— У старой рабыни на сердце лежит одно дело, я всё колебалась, стоит ли говорить. Но раз уж мне суждено уйти, я решусь высказаться. Если тайтай не поверит — пусть так, но если поверит — будьте настороже.
— Что за дело? — спросила Сун-има.
Го-мама многозначительно посмотрела на неё. Сун-има всё поняла и обратилась к Цзюань Хуа:
— Ступай на кухню и скажи, чтобы к обеду для да-цзе-эр приготовили еще один суп.
Когда Цзюань Хуа ушла, Го-мама заговорила:
— Старой рабыне всегда казалось, что эта Сянлань не из тех, кто знает свое место. С тех пор как она появилась в нашем доме, семья не только тратила деньги на её лечение, так она еще и душу из да-гэ-эр вытянула. Я слышала, как старые сестры в служебных постройках обсуждали, что да-е освободил от зависимости отца и мать Сянлань. Раньше их семья была из мелких, а в последнее время они будто разбогатели: стали жить на широкую ногу, каждый день едят мясо, обзавелись новой мебелью… Говорят, они даже присматривают дом, чтобы купить его! По-поцзы, что стоит у ворот, сказывала, будто Сянлань зачастила домой через заднюю дверь. Я думаю, она всеми правдами и неправдами таскает серебро из дома Сун к себе! Посудите сами, тайтай, если не так, откуда у них так быстро взялись деньги?
В сердце Сун-има зародилось сомнение, но она всё же медлила:
— Да-гэ-эр живет скромно, откуда в его покоях взяться большим деньгам? Все крупные суммы в книгах, и хоть я ими не занимаюсь, но знаю, что каждая фэнь и ли2 на счету. Она всего лишь служанка, разве может она запустить руку в счета? Если и стала жить лучше, то, возможно, украла немного серебра, но покупка дома — дело серьезное, тут одних краж мало будет.
Го-мама с жаром воскликнула:
— Тайтай слишком милосердна! Подумайте сами: пусть в покоях да-гэ-эр мало наличного серебра, но там есть несколько ценных вещей — сосуды из белого нефрита, треножники с львами — всё это осталось от покойного господина. Если девчонка втайне продала их…
Лицо Сун-има стало серьезным, она хлопнула ладонью по столику на кане:
— Теперь я понимаю. Завтра же велю Тань-цзе-эр втайне всё проверить и посмотреть, не пропало ли чего из покоев да-гэ-эр.
Го-мама добавила:
— И это еще не всё. Я вижу, что и лицо у Сянлань недоброе — нет в нем черт, сулящих богатство, долгую жизнь или много детей.
- Не обращая внимания на «трижды семь — двадцать один» (不管三七二十一, bù guǎn sān qī èr shí yī) — китайское образное выражение, означающее «не раздумывая», «не считаясь с последствиями» или «напролом». ↩︎
- Ни одной фэнь, ни одной ли (一分一厘, yī fēn yī lí) — китайское устойчивое выражение, означающее «ни единой копейки» или «до последней крохи», где фэнь и ли — мелкие единицы веса серебра. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
