Сун Кэ спустя долгое время тяжело выдохнул и произнёс:
— Просто в сердце моём уже есть девушка, которая мне мила. И пусть она не знатного происхождения, но у неё понимающий нрав, она обучена грамоте и искусно пишет картины. Что бы я ни захотел сказать, она словно на шаг впереди — всё уже знает. Она — моя родная душа, и рядом с ней я чувствую невыразимую радость…
Линь Цзиньтин прыснул от смеха, поставил чарку на стол и, закинув ногу на ногу, насмешливо проговорил:
— Брат мой, вы что же, решили разыграть передо мной историю Чжан-шэна и Цуй Инъин? Какая ещё родная душа? Скажи мне, пусть у неё хоть десять тысяч достоинств, сможет ли она помочь тебе в нынешнем деле? Если в будущем ты не сможешь стать чиновником и всю жизнь проведёшь в унынии, будучи вынужденным вернуться в поместье и стать простым землевладельцем, разве будешь ты счастлив, даже оберегая свою красавицу? — Линь Цзиньтин подцепил палочками немного еды и, проглотив, продолжил: — К тому же она невысокого звания. Если тебе и впрямь так трудно с ней расстаться, позже возьмёшь её в наложницы, и тогда и богатство, и красавица — всё будет при тебе.
— Она не согласится пойти в наложницы, — ответил Сун Кэ. — Да и сделать её наложницей — значит нанести ей тяжкое оскорбление.
Линь Цзиньтин нетерпеливо нахмурился:
— И это не так, и то не эдак, что же тогда делать? Где это видано, чтобы в подлунном мире всё складывалось идеально! Ты, взрослый мужчина, вдруг стал мямлить, как старая бабка. Что в конце концов важнее: будущее или женщина? Ради чего ты столько лет усердно учился? Мой старший брат говаривал, что у женщин волос долог, да ум короток1, они легко тонут в чувствах, и всё, что им нужно — это романтика и вздохи при луне. Целыми днями в голове у них лишь глупые мысли о том, чтобы «прожить всю жизнь одной парой», но это лишь забава, разве можно принимать это всерьёз? Сун Сюхун, чего хочешь ты: охранять покой женщины, день-деньской воркуя о любви на тёплой лежанке, или же ты хранишь в душе великие стремления — стоять в дворцовых залах, вершить дела, возвысить свой род и выбиться в люди?! Ты ещё помнишь тот снежный вечер, когда мы сидели в речной беседке, и те слова, что ты мне сказал? Ты говорил, что если в этой жизни не добьёшься признания, то не сможешь спокойно закрыть глаза даже после смерти, и пусть не станешь править округом, неся благо народу, то отдашь все свои знания без остатка на службе государю!
Сун Кэ замер, чувства его всколыхнулись. Дрожащей рукой он залпом осушил чарку, глаза его покраснели, и в них медленно заблестели слёзы.
Линь Цзиньтин вздохнул, похлопал Сун Кэ по плечу и тихо сказал:
— Я знаю, что ты человек благородный и верный чувствам, и та, что пришлась тебе по сердцу, наверняка достойная особа. Но… эх, не думал я, что твой юношеский успех обернётся столь тернистым путём. Ты привык делать всё безупречно, боясь малейшего изъяна, но в делах мирских всегда приходится чем-то жертвовать, и только тебе решать, какой выбор сделать. Дам лишь один совет: ты — муж, в расцвете сил, и если погрязнешь в мелочных чувствах к девице, чего сможешь достичь в будущем?
Сун Кэ осушил ещё несколько чарок одну за другой. Голос Линь Цзиньтина то звучал прямо над ухом, то казался бесконечно далёким. Он словно вернулся в прошлую жизнь, когда они с бяомэй были неразлучны с детства и таили в сердцах нежную привязанность. Однако его родители ради его карьеры заставили его взять в жёны девушку из влиятельной семьи Шэнь, и ему пришлось согласиться. Тогда бяомэй была убита горем, она проплакала весь день и готова была стать его наложницей, но отец отвесил ей хлёсткую пощёчину. То лицо, полное обиды, навеки запечатлелось в его памяти. Он пошевелил губами, желая попросить прощения, но так и не вымолвил ни слова. В тумане её лицо превратилось в лицо Шэнь-ши, затем обернулось Сянлань, и в конце концов стало похоже на струйки дыма, выходящие из пасти медно-золотой курильницы-сюаньни. Дым, извиваясь, описал круг возле него и медленно улетел в окно вслед за свежим ветерком.
Оставим пустые разговоры.
Через несколько дней Чжэн Байчуань присмотрел одного только что назначенного цензора по имени Янь Ливэнь и изложил ему всё дело Сун Кэ от начала до конца. Этот Янь Ливэнь был юнцом горячим, мнил себя человеком несгибаемой чести, а прослышав о бесчинствах, что обычно творил У Лян, засучил рукава и накатал длинное прошение. В нём он яростно обличал У Ляна как «хитроумного тирана, приносящего вред округе, алчного взяточника, извращающего истину, подобно Чжао Гао, что выдавал оленя за лошадь2». Он писал, что «клевета на чиновника заслуживает кары», а Сун Кэ, «пусть и виновен в недостаточном надзоре, но заслуживает снисхождения, ибо стал жертвой коварного оговора». Также он порицал У Ювэй за то, что тот позволял подчинённым «наговаривать императору, затуманивая его слух», и предостерегал, что «если так будет продолжаться, это подорвёт самые основы государства».
Когда это прошение попало в Государственную канцелярию, Чжэн Байчуань, будучи в добрых отношениях с министром Ли Юном и прослужив в надзорных органах много лет, приложил все усилия, чтобы дать делу ход. Ветер при дворе мгновенно переменился, и один за другим люди стали взываться к справедливости для Сун Кэ.
Хотя императору и не понравилось, что Сун Кэ так быстро оправдали, наличие неоспоримых улик вынудило его заявить, что он «сожалеет, будучи введённым в заблуждение подлецами». В знак утешения он пожаловал Сун Кэ вещи из дворцовых запасов, У Ювэй был понижен в должности, У Лян получил двадцать ударов палками, и столько же — Ли Цзя. Но император всё же затаил обиду на Янь Ливэня за то, что тот заставил его потерять лицо, поэтому убрал его из цензората и сослал в глухомань мелким чиновником. Бедный Янь Ливэнь только начал радоваться тому, что восстановил справедливость и чужую честь, как не ожидал, что сам попадёт в ловушку. Чжэн Байчуань с самого начала использовал Янь Ливэня как пешку и нисколько не заботился о его участи. Так это шумное дело, длившееся долгое время, наконец утихло.
- волос долог, да ум короток (头发长见识短, tóufa cháng jiànshi duǎn) — китайская идиома, означающая, что женщины поверхностны и не обладают широким кругозором. ↩︎
- выдавать оленя за лошадь (指鹿为马, zhǐ lù wéi mǎ) — обр. намеренно искажать истину, вводить в заблуждение, используя свою власть. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
