Вокруг воцарилась тишина. Но в следующее мгновение все словно взорвалось, люди принялись перешептываться. Сянлань замерла, устремив на Ся Юнь прямой взгляд, подобный двум глубоким омутам; в нем читалась такая суровая решимость, что к ней страшно было подступиться. Их глаза встретились лишь на мгновение — Ся Юнь, чувствуя нечистую совесть, отвел взор.
— Ся-цзюйжэнь, в трех чи над головой есть божества1, — звонким, размеренным голосом произнесла Сянлань, — говорите же по совести. Вы — муж, столько лет читали книги мудрецов, неужто уподобитесь подлым и грязным людишкам, станете без вины обливать грязью честную гунян? — Она шагнула вперед. — Раз уж вы сказали это сегодня, я из кожи вон вылезу, но добьюсь правды. Осмелитесь ли вы прямо сейчас пойти со мной в дом Линь и спросить обо всем Линь-да-е в лицо? Если окажется, что я не чиста, я тотчас расшибу себе голову о стену, но если вы брызжете в людей кровью, то поплатитесь за это своей жизнью!
Ся Юнь опешил. Сянлань уже спустилась со ступенек; ее взгляд, острый, словно обнаженный меч, пронзал насквозь.
— Смеете вы или нет? Смеете? — требовала она ответа.
Ся Юнь не ожидал, что эта девушка, нежная, точно весенний цветок или ивовая ветвь, так яростно пойдет в атаку. Он в замешательстве отступил на несколько шагов. Но Иньде проворно вскочила с земли, заслонила собой Ся Юнь и, с силой толкнув Сянлань, злобно усмехнулась:
— Ой-ой, как заговорила! К Линь-да-е она собраться захотела, тьфу! Думаешь, я не знаю, что ты за лисица-оборотень? Еще в поместье глазки строила да брови подводила, чтобы господ соблазнять, проклятая бесстыдница! Грязная девка, то огонь разводит, то воду льет, только и думала, как бы в постель к господину забраться, недаром тебя данайнай выставила! А теперь нацепила на себя табличку о целомудрии и строишь из себя праведницу. Да все знают, какая ты дрянь!
Иньде выкрикивала ругательства, хватая и дергая Сянлань. Она давно уже ненавидела Сянлань до смерти, считая ее виновницей всех своих бед. Видя, что та живет в достатке, она ощущала, как сердце пронзает зависть; ей нестерпимо хотелось исцарапать это прекрасное, точно яшма, лицо, и она вцепилась в него когтями. Сянлань перехватила ее запястья. В самый разгар этой свалки в толпе раздался громовой крик:
— Бесстыжая потаскуха, дрянь несносная! Смеешь обижать мою дочь? Побирушка, лживая тварь, сплетница грязная, да я твоих предков поношу!
Не успел голос затихнуть, как Чэнь Ваньцюань, словно вихрь, вылетел из толпы. Подскочив к Иньде, он отвесил ей две увесистые оплеухи. Лицо Иньде мгновенно распухло, и она, схватившись за голову, истошно завизжала.
Чэнь Ваньцюань вцепился в волосы Иньде и продолжал наносить удары, выплескивая гнев:
— Моя дочь чиста, она дорога, точно золото и нефрит, сколько семей мечтали бы ее заполучить, на нее молиться надо, как на Гуаньинь! Это ты — мерзавка, что прыгала в постель к господам, пока тебя не вышвырнули! Из-за тебя всю твою семью продали, сидела бы тихо, поджав хвост, так нет же — пришла бесчинствовать под моими дверями! Если я тебя сегодня не проучу, ты так и не узнаешь, насколько высоко небо и насколько толста земля!
Оказалось, Чэнь Ваньцюань днем ходил с приятелями выпить и возвращался домой навеселе. Увидев у дверей толпу, он протиснулся вперед и понял, что случилась беда. Он подоспел как раз в тот момент, когда Иньде вцепилась в Сянлань и выкрикивала гадости. Хоть Чэнь Ваньцюань и был человеком боязливым и никчемным, в дочери он души не чаял, а выпитое вино придало храбрости даже трусу, и он бросился в бой. Выходец с городских низов, он за словом в карман не лез и осыпал противницу бранью, а его пощечины окончательно лишили Иньде ориентации в пространстве.
Видя, что дело принимает дурной оборот, Ся Юнь поспешил вмешаться и схватил Чэнь Ваньцюань за руку:
— Давайте поговорим спокойно, зачем же руки распускать?
— Поди прочь! — прикрикнул Чэнь Ваньцюань, не смея, однако, ударить Ся Юнь. — Когда она мою дочь когтями драла, ты что же не унимал ее? Ся-сянгунь, видать, все твои мудрые книги ушли в собачий живот2!
Тут подоспела и Сюэ Ши. Она вцепилась в Ся Юнь и запричитала:
— Ся-сянгунь, когда ты в нужде был, наша семья тебе немало помогала. А как в люди выбился, мы к тебе не навязывались и выгод не искали. Ты же, как неблагодарный волк, забыл все добро, что мы тебе сделали! И теперь позволяешь этой распутнице оговаривать мою дочь, губить ей жизнь… Да как у тебя язык повернулся такое сказать! Что ты задумал?
Ся Юнь густо покраснел. На самом деле, едва произнеся те слова, он уже раскаялся, но, даже чувствуя вину, думал про себя: «Если бы Сянлань не заставила меня потерять лицо, разве сорвались бы у меня с языка такие речи!»
Иньде разрыдалась и бросилась Чэнь Ваньцюань в ноги, вопя:
— Убей меня! Убей! Не хочу больше жить! — Она пыталась оцарапать руки Чэнь Ваньцюань, брыкаясь изо всех сил.
Сянлань не могла допустить, чтобы отец пострадал; она крепко сжала руки Иньде и подала знак Хуашань, чтобы та обхватила ноги обидчицы, при этом уговаривая:
— Де-де, не надо, хватит, не бей ее больше!
Иньде, видя, что Ся Юнь стоит в растерянности, закричала еще громче:
— Хозяин! Вы смотрите, как меня бьют и поносят, и даже не поможете! Ох, горькая моя доля!
Ся Юнь стиснул зубы и крепко обхватил Чэнь Ваньцюань за локоть:
— Дядюшка Чэнь, давайте миром… отпустите же ее…
Чэнь Ваньцюань, поморщившись от боли в руке, выпустил Иньде и с силой оттолкнул Ся Юнь:
— Да проваливай ты!
Ся Юнь не удержался на ногах, поскользнулся и рухнул навзничь, ударившись головой о дверной кирпич. Он тут же лишился чувств. Иньде взвизгнула:
— Хозяин! Хозяин!
Увидев, что Ся Юнь не приходит в себя, она завопила во всю глотку:
— Беда! Убивают! Человека убили!
- в трех чи над головой есть божества (头上三尺有神明, tóushàng sānchǐ yǒu shénmíng) — китайская идиома, означающая, что высшие силы видят всё и свершают правосудие, призывая человека к честности. ↩︎
- прочитанное ушло в собачий живот (读到狗肚子里, dú dào gǒu dùzi lǐ) — образное выражение, означающее, что человек напрасно учился, так как знания не привили ему благородства и морали. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
