У супругов Чэнь покраснели глаза. Чэнь Ваньцюань только что был ошеломлен тем, с каким размахом Сянлань вернулась домой, и лишь теперь, увидев дочь, пришел в себя и торопливо принялся вытирать глаза тыльной стороной ладони.
Чунь Лин поспешила посоветовать:
— Гунян, если вы хотите поговорить с родными о былом, лучше вернуться в дом. У входа сильный ветер, берегитесь, как бы вас не продуло.
Сянлань то и дело кивала и, взяв Сюэ Ши под руку, вошла внутрь. Когда вся семья из трех человек оказалась в главном зале, Чунь Лин велела сопровождающим убрать черную ткань и внести несколько сундуков с вещами.
Между тем в главном зале Сюэ Ши оглядывала Сянлань с ног до головы. Она видела, что дочь все же похудела; то, что было у нее на голове и что она носила на себе, сияло и ослепляло блеском, но прежний ясный и живой вид исчез. Теперь она выглядела замкнутой и безучастной, и было очевидно, что живется ей несладко. На сердце у Сюэ Ши стало тяжело, лицо сделалось серьезным, но она не решалась расспрашивать при посторонних.
А Чэнь Ваньцюань, раскрасневшись от удовольствия, громко расхохотался:
— Дочка, я с первого взгляда понял, что в семье Линь тебе живется хорошо. Только посмотри на свой наряд — боюсь, даже императорские наложницы выглядят так же! А посмотри, с каким блеском ты сегодня вернулась! Ого, даже стражники сопровождают! Шестеро слуг, личная горничная, пожилые служанки, замужние и молодые служанки — клянусь моими предками и Нефритовым императором, даже если бы супруга уездного начальника выезжала со двора, она не выглядела бы столь величественно! — Сказав это, он снова не удержался от смеха. Преисполненный гордости, он почувствовал, как спина его выпрямилась, и, покачивая головой, произнес: — Неплохо, весьма неплохо! Кто бы мог подумать, что я стану тестем Линь-да-е! Посмотрю я теперь, кто осмелится меня задеть!
Эти слова привели Сянлань в ярость и оцепенение. Она сказала:
— Де, не стоит лепить золото себе на лицо1, как у тебя только язык повернулся сказать «тесть Линь-да-е».
Чэнь Ваньцюань округлил маленькие глазки:
— Почему же я неправ? Раз ты теперь с Линь-да-е, разве я не его тесть? Послушай, дочка, свой упрямый характер тебе пора бы усмирить! Служи Линь-да-е как следует. Не говоря уже о том, что жизнь твоего де спасена благодаря ему, всё это богатство и процветание, что сейчас на тебе — всё даровано им! Это же золотая чаша с едой2, ты должна крепко держать её в руках.
Сянлань холодно усмехнулась:
— Я клялась, что не стану ничьей наложницей, а теперь превратилась в это подобие человека, позволяю всякому помыкать собой. А де всё кажется, что это почетно, и он настойчиво лепит золото себе на лицо. Кем, по-твоему, я являюсь в семье Линь? Я всего лишь ничтожный человек, игрушка вроде кошки или собаки. Сколько у Линь-да-е в задних покоях наложниц, сколько на стороне любовниц! Сейчас он благоволит мне лишь потому, что я для него в новинку. Если ты так жаждешь этого блеска, то наслаждайся им сейчас, ведь когда твоя дочь состарится и станет подобна пожелтевшей жемчужине, лишившись его милости, не только твой почет «тестя Линь-да-е» исчезнет, но, боюсь, с тобой и вовсе будут обращаться хуже, чем с рабом!
С этими словами она встала и, не оборачиваясь, вышла вон. Дойдя до восточного флигеля, она с грохотом захлопнула дверь.
Сюэ Ши в комнате в отчаянии топнула ногой и, указывая пальцем на Чэнь Ваньцюаня, запричитала:
— Ах ты, ах ты! Дочка с таким трудом выбралась домой, а ты опять заладил об этом вздоре, бьешь по самому больному месту. Совсем из ума выжил на старости лет!
Слова Сянлань и так заставили Чэнь Ваньцюаня почувствовать неловкость, а услышав упреки Сюэ Ши, он и вовсе вскипел от гнева и стыда. Вскочив, он выкрикнул:
— Что из сказанного мной неверно? У нее теперь крылья окрепли, возомнила себя важной найнай и смеет перечить отцу!
Он принялся ругаться, хотел было закричать во весь голос, но побоялся, что услышат слуги, пришедшие с ней, поэтому вынужден был сдерживаться, хотя и продолжал вполголоса изрыгать проклятия.
Сюэ Ши с ненавистью взглянула на Чэнь Ваньцюаня и бросилась вслед за дочерью.
Чунь Лин вместе с молодой служанкой прибирала вещи в восточном флигеле. Увидев вошедшую Сянлань с разгневанным лицом, она невольно вздрогнула. Сянлань сказала:
— Уйдите все.
Чунь Лин не посмела ни о чем спрашивать и, уведя людей, закрыла дверь и ушла в соседнюю комнату.
Сянлань села на кровать, и слезы тут же хлынули из ее глаз градом. В семье Линь она чувствовала, что живет лишь ради того, чтобы жить. Каждый день, открывая глаза, она позволяла служанкам облачать себя в яркие наряды, надевать дорогие украшения, наряжаясь, словно распустившийся цветок, лишь бы усладить взор Линь Цзиньлоу. Ведь только когда он был доволен, у нее наступали спокойные дни. Все, что она делала — это рисовала, читала, а затем сидела у окна, уставившись в пустоту. Иногда она слышала, как Луань-эр, обняв пипу, поет песни. В последнее время чаще всего звучало: «Утром радуюсь пышному цвету весны, в сумерках скорблю о цветах, обратившихся в прах. Не скорблю о том, что цветок рано пал, скорблю о том, что сама я подобна цветку…» Голос у нее был чудесный, мелодия плавной, печальной и надрывной; Сянлань часто слушала ее, обхватив колени и впадая в оцепенение. Сколько пела Луань-эр, столько она и слушала. К женщинам в задних покоях Линь Цзиньлоу она не чувствовала ни капли ревности, напротив, испытывала к ним жалость — ведь они были такими же несчастными, как и она сама. Только они изо всех сил боролись за благосклонность, а у нее не было к этому сердца.
Порой ей хотелось жить более непринужденно, она думала, что эти тягостные и тоскливые мысли не что иное, как добровольное самоистязание, ведь жизнь в любом случае пройдет. Однако Линь Цзиньлоу не был достойным человеком, а она от рождения обладала характером, который скорее сломается, чем согнется, так что обмануть себя не получалось. Вернувшись домой в этот раз, она надеялась потихоньку намекнуть родителям о своем положении, чтобы вся семья, собравшись вместе, придумала способ, как ей покинуть семью Линь. Кто же мог ожидать, что Чэнь Ваньцюань примет такой вид, будто гордится происходящим. Сердце Сянлань вмиг наполовину остыло, все обиды, накопившиеся за это время, разом хлынули к горлу, и слезы уже было не унять.
- Лепить золото себе на лицо (往自己脸上贴金, wǎng zìjǐ liǎn shàng tiējīn) — китайская идиома, означающая приписывание себе несуществующих заслуг или попытку выставить себя в лучшем свете. ↩︎
- Золотая чаша с едой (金饭碗, jīnfànwǎn) — образное выражение, означающее надежное и выгодное положение, обеспечивающее безбедную жизнь. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
