Луань-эр, с трудом сдерживая слезы, спросила:
— Неужели да-е уже презирает меня и даже смотреть на меня больше не желает?
Линь Цзиньлоу ответил:
— Что за вздор ты несешь? В такой час пора трапезничать, а ты чего здесь застыла? — Сказав это, он поднялся и, взглянув на Луань-эр, добавил: — Сегодняшний наряд тебе идет, праздничный. Ступай, через несколько дней я снова послушаю твою игру. — После чего он ушел в комнату переодеваться.
В душе у Луань-эр стало пусто, она и сама не понимала, что чувствует, и в оцепенении направилась к выходу. Стоило ей вспомнить, как Линь Цзиньлоу только что любезничал и заигрывал с Сянлань, оставаясь при этом равнодушным к ней самой, как волна обиды захлестнула ее. Вдобавок она не могла проглотить эту обиду, поэтому, спрятав лицо в платок, зашлась в рыданиях. Жу Шуан, услышав плач, поспешно подошла, схватила Луань-эр и вытолкнула наружу, негромко ворча:
— Луань-эр гунян, если хочешь плакать — иди плачь на улицу. Что ты тут устроила? Смотри, вызовешь недовольство да-е, он на тебя еще больше разгневается, уходи скорее!
Она буквально вытолкала Луань-эр за дверь.
Жу Шуан обычно ладила с Шу Жань и хотела наставить Луань-эр. Оказавшись у дверей и убедившись, что никого нет, она прошептала:
— О чем ты плачешь? Подумай сама, сколько дней да-е тебя не видел. В прошлый раз он был на тебя сердит, а в этот разве не проявил благосклонность? Всему свое время, разве можно стать толстяком с одного укуса?1 Иди домой, придешь завтра. — Она вынесла из комнаты чашку чая и подала ей.
Сделав несколько глотков, Луань-эр пришла в себя. Она вытерла слезы, молча обдумывая слова Жу Шуан и вспоминая, как Линь Цзиньлоу похвалил ее наряд и обещал послушать ее пение. На сердце у нее потеплело. Несмотря на ненависть к Сянлань, она приняла твердое решение: отныне каждый день приходить в главные покои.
Тем временем Линь Цзиньлоу, переодевшись и умывшись, уселся на кровать архатов. Ляньсинь принесла большой гладкий серебряный поднос со стопкой писем и сказала:
— Это письма, полученные сегодня в привратницкой. Господин Ци отобрал те, по которым вам, да-е, нужно принять решение. — С этими словами она поставила поднос на стол на кане.
Линь Цзиньлоу открывал их одно за другим, раскладывая по кучкам. Подняв глаза, он заметил Сянлань, которая сидела в отдалении, погруженная в свои мысли. Он поманил ее рукой:
— Подойди сюда, напиши для меня кое-что.
Сянлань пришлось подойти. Тин Лань принесла письменные принадлежности. Сянлань взяла кисть и слушала, как Линь Цзиньлоу диктовал:
— Двести тугих луков, триста сабель «гусиное перо», сто длинных копий, пятьдесят боевых коней… — говоря это, он задумчиво потирал подбородок.
Сянлань остановилась в ожидании. Спустя мгновение Линь Цзиньлоу продолжил:
— Пятьдесят комплектов императорских доспехов, восемьдесят пар медных молотов, девятьсот веревочных лестниц.
Сянлань записывала все пункт за пунктом. Линь Цзиньлоу взял лист, просмотрел его и с улыбкой кивнул:
— Твой изящный почерк совсем не вяжется с этими словами. Тебе бы писать о ветре, цветах, снеге и луне. — Он снова потер подбородок, погрузившись в раздумья над списком.
Вошла Тин Лань. Видя, что Линь Цзиньлоу занят, она не посмела его тревожить и подала знак Сянлань, но та лишь слегка покачала головой. Когда Линь Цзиньлоу о чем-то думал, никто не смел ему мешать. В прошлый раз, когда он просматривал письма, он пребывал в таком же глубоком раздумье. Нуаньюэ, желая выслужиться, принесла ему суп и несколько раз повторила: «Да-е, извольте отведать, куриный суп остынет и станет невкусным, только расстроитесь». Это вывело Линь Цзиньлоу из себя: он взмахнул рукой, опрокинул миску, облил Нуаньюэ всю юбку и закричал: «Проклятая дура, впредь не смей крутиться у меня перед глазами! Проваливай немедленно!» Нуаньюэ, дрожа от страха, выбежала вон, едва не упав на пороге, и два дня не осмеливалась показываться ему на глаза.
Сянлань, конечно, не хотела навлекать на себя беду, поэтому просто сидела в стороне, невольно уставившись на стоящую в нише ширму из красного сандала, инкрустированную перламурром и восемью драгоценностями, с изображением павлина. Впервые увидев эту ширму после возвращения из дома, она почувствовала себя так, словно пять ударов грома поразили темя2. Ошеломленная, она пребывала в каком-то полузабытьи, словно во сне. Протянув руку, она коснулась рубина в глазу павлина — кончики пальцев ощутили холод. Эта ширма была частью ее приданого в прошлой жизни. Ее мать, улыбаясь, говорила ей: «Эта павлинья ширма — старинная вещь, она принадлежала старой госпоже. Она любит тебя больше всех и сказала, что павлин символизирует величие, процветание и удачу, поэтому дарит эту ширму тебе к свадьбе. Не забудь потом пойти поклониться бабушке».
Позже эта ширма последовала за ней в дом семьи Сяо и стояла в спальне. Вечерами, когда Сяо Хан возвращался, он читал и писал за ширмой, а она занималась рукоделием на большом кане внутри. Все было тихо и мирно. Затем восьмой принц захватил власть, имущество семьи Сяо конфисковали, а она и Сяо Хан умерли от болезней по пути в ссылку. Ширма исчезла, и кто бы мог подумать, что, сменив столько владельцев, эта старая вещь вновь окажется перед ней в доме семьи Линь. Сейчас она не смела даже поставить поминальные таблички с именами деда, отца, матери и других родных, не смела совершать обряды. Ей оставалось лишь установить в обители Цзинъюэ маленькую табличку с надписью «Предкам рода Шэнь всех поколений», чтобы втайне возжигать благовония, совершать поклоны и читать сутры о спасении их душ. Глядя на эту ширму, она не могла сдержать горестных вздохов и в то же время не могла отвести глаз.
Линь Цзиньлоу очнулся от раздумий и поднял голову. Он увидел, что Сянлань неподвижно и зачарованно смотрит на павлинью ширму. Свет свечи отбрасывал тень на ее фигуру, отчего она казалась необычайно хрупкой и слабой. Изогнутые брови, подобные весенним горам, и глаза, подобные осенним водам, придавали ее облику особое очарование. Линь Цзиньлоу долго наблюдал за ней, прежде чем тихо откашляться и спросить:
— На что ты смотришь?
- стать толстяком с одного укуса (一口吃个胖子, yī kǒu chī gè pàng zi) — образное выражение, означающее попытку добиться мгновенного успеха или сделать всё разом. ↩︎
- пять ударов грома поразили темя (五雷轰顶, wǔ léi hōng dǐng) — идиома, описывающая состояние крайнего потрясения или шока от внезапного известия. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
