Цзы Дай умоляюще смотрела на Шу Жань, но та будто и не замечала этого. Опустив голову, она приняла приказ, а про себя подумала: «Эти две девчонки наверняка знают то, чего им знать не положено. Линь-да-е боится, как бы они не разболтали лишнего, вот и решил отрезать им языки. К счастью, эти двое не знают грамоты, иначе, кто знает, не лишились бы они и обеих рук».
Увидев, что Линь Цзиньлоу ушёл, Шу Жань немного поразмыслила и подозвала к себе пришедшую с ней Цуньсинь:
— Ступай к Хань-мама и скажи, что Цзы Дай совершила тяжкий проступок и Линь-да-е намерен сурово её покарать. Если она хочет просить за неё Тайтай, пусть поспешит, но только ни слова о том, что это я тебе сказала.
Цуньсинь откликнулась и ушла.
Шу Жань поправила причёску. Хань-мама всё же была почтенным человеком, и если бы с её людьми расправились втихомолку, вражды с ней было бы не избежать. Если у Хань-мама хватит умения, пусть Тайтай вмешается и поговорит с Линь-да-е. Если же она сама придёт с мольбой, то хватит и одной фразы: «Вину и наказание определил сам Линь-да-е», чтобы отделаться от неё, и тогда Цзы Дай уже не выпутаться.
В большом доме дела нужно вести так, чтобы и капля воды не просочилась1. Она так долго процветала именно потому, что не заводила себе лишних врагов. Кто может поручиться, что всегда будет совершать достойные дела и угождать хозяевам? Когда нет оплошностей, люди просто готовы считаться с тобой!
Шу Жань указала на двух лежащих на земле:
— Уведите их пока вон.
Когда Цуньсинь пришла в сад Чжоушоу-юань, Хань-мама только-только разделась и легла, ворочаясь с боку на бок без сна. Цинь-ши вернулась из храма встревоженной и в беспорядке, да ещё и потеряла Цзы Дай. Хань-мама извелась от беспокойства, пыталась было осторожно расспросить, но, увидев ледяное лицо Цинь-ши, не посмела больше проронить ни слова. Она лишь вздыхала в одиночестве, думая, что Цзы Дай, скорее всего, ждёт печальная участь. Но ещё больше её пугало то, что Цинь-ши не только не утешила её, но и словно отдалилась. Вчера, едва вернувшись, она велела Люй Лань открыть сундуки и отправить семье Чэнь Сянлань лучший шёлк и разнообразные золотые и серебряные украшения в качестве новогодних подарков. Но подарки эти были чересчур щедрыми! Хань-мама пребывала в смятении и даже не смогла толком поужинать. Она хотела дождаться возвращения Цинь-ши и обо всём расспросить, но Хун Цзянь вернулась за вещами и сказала:
— Тайтай прилегла у Лао-тайтай и останется там на ночь, так что остальные могут отдыхать.
Только тогда она волей-неволей легла спать.
Тут Цуньсинь постучала в ворота. Сяо Фань-эр зажгла фонарь и открыла. Хань-мама, набросив одежду, выслушала её, и в тот же миг души её разлетелись и рассеялись2. Она поспешно оделась и, не успев даже толком причесаться, всунула ноги в туфли и побежала в главный двор. Откинув полог, она вошла в комнату и увидела, что Цинь-ши уже умылась и сидит с распущенными волосами, а Хун Цзянь прядь за прядью расчёсывает их гребнем.
Цинь-ши увидела в зеркале вошедшую Хань-мама, но не обратила на неё внимания. Хань-мама молча опустилась на колени. Цянвэй вошла с медным тазом и, увидев это, замерла. Она хотела было окликнуть Цинь-ши, но заметила, как Хун Цзянь подаёт ей знак глазами, слегка качая головой. Цянвэй прикусила язык и тихо отступила.
Когда Хун Цзянь провела гребнем по волосам Цинь-ши ровно сто раз, уложила черные, лоснящиеся пряди в пучок и подала ароматный чай, Цинь-ши наконец обернулась и, глядя на Хань-мама, спросила:
— Зачем пришла в такой поздний час?
У Хань-мама от долгого стояния на коленях ноги онемели и ныли от боли. Услышав вопрос, она запричитала:
— Это старая рабыня поступила необдуманно, потревожив сон Тайтай. Только вот Цзы Дай неведомо в чём провинилась, прогневала Линь-да-е, и он собирается сурово её наказать. Прошу, Тайтай, будьте милосердны, даруйте ей жизнь! — С этими словами она принялась неистово бить челом.
Цинь-ши, видя её неопрятную одежду и растрёпанные волосы, из-за которых при поклонах обнажалась почти лысая макушка, втайне вздохнула. Но, вспомнив, как Цзы Дай предала свою госпожу в храме Цися, она вновь ожесточилась сердцем и холодно ответила:
— Цзы Дай теперь принадлежит павильону Чжичунь-гуань. Раз Линь-да-е решил распорядиться её судьбой, мне не подобает вмешиваться.
Хань-мама взмолилась:
— Тайтай самая милосердная и мудрая! Цзы Дай, это дитя, предана Тайтай и Линь-да-е всей душой. Пусть у неё есть тысячи недостатков, но за одну эту верность можно понять, что она хорошая… Тайтай…
Цинь-ши ещё хранила в душе каплю прежней привязанности, но, услышав слова о «преданности всей душой», лишь сильнее распалилась гневом. Она сухо спросила:
— Раз Линь-да-е наказывает её, значит, за Цзы Дай есть вина. А знаешь ли ты, в чём именно она провинилась?
Хань-мама опешила, ей нечего было сказать. Она и сама не знала, в чём именно провинилась Цзы Дай, но, видя ледяное и мрачное лицо Цинь-ши, почувствовала, как сердце её упало. Она не могла решить, стоит ли продолжать мольбы, и лишь смотрела на Хун Цзянь, надеясь, что та замолвит за неё словечко или даст какую-нибудь подсказку.
- и капля воды не просочится (滴水不漏, dī shuǐ bù lòu) — китайская идиома, означающая безупречную точность и предельную осмотрительность в делах. ↩︎
- души разлетелись и рассеялись (魂飞魄散, hún fēi pò sàn) — китайское образное выражение, описывающее состояние крайнего ужаса, когда души покидают тело человека. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
