Сянлань вдоволь выплакалась, и лишь когда горе вышло без остатка, она почувствовала облегчение. Вытерев глаза платком, она медленно побрела назад. Когда печаль отступила, она подумала, что теперь, со смертью монахини Динъи, ей в обители Сяньшэн делать нечего. Пересчитав серебро и оставшиеся украшения, она поняла, что по кусочкам наберётся чуть больше ста ланов. «Если бы я была мужчиной, — размышляла она, — уехала бы подальше, в чужие края, добилась бы там успеха и вернулась, чтобы забрать родителей. Но я всего лишь женщина, куда мне идти? К тому же рядом нет ни души, кто мог бы поддержать». Поразмыслив, она так и не придумала никакого плана. Сянлань взяла зеркало: лицо казалось слишком нежным и хрупким; даже если она наденет мужское платье, в ней всё равно узнают женщину. Она невольно вздохнула. Вся её жизнь, за исключением дней ссылки и пребывания в храме, прошла в сияющих золотом поместьях богатых семей. Она понимала, что умеет лишь рисовать, писать и рукодельничать, а в остальном совершенно ничего не смыслит, отчего окончательно пала духом.
Сянлань на мгновение замерла, но затем вновь приободрилась, прошептав про себя: «Не паникуй, не паникуй. Когда я была служанкой в семье Линь, мне казалось, что впереди нет пути, но в конце концов мы с родными смогли избавиться от рабской доли. А потом, сколько мучений я перенесла в доме Линь, но ведь и оттуда выбралась? Путь одолевают шаг за шагом». Её дух вновь окреп, она расстелила бумагу, обмакнула кисть в тушь и принялась писать надгробное слово для монахини Динъи.
В третьем месяце весенние одежды тонки, а тепло уже вернулось в мир. В один из дней, когда близились сумерки, по большой улице торопливо шёл человек. Судьбе было угодно, чтобы кое-что случилось: пока он шёл, на него сверху посыпалась шелуха от семечек. Подняв голову, он увидел, что стоит прямо перед дверями павильона Ицуй. На перилах галереи второго этажа, лениво облокотившись, сидела девица и грызла семечки. Слегка изогнувшись, она выставляла напоказ обнажённую до половины белоснежную руку; лицо её было густо напудрено, а томные глаза смотрели с вызовом. Алые губки то и дело выплёвывали шелуху. Их взгляды встретились. Девица, заметив, что прохожий хорош собой и статен, хихикнула, прикрыла лицо веером и, кокетливо улыбаясь, скрылась в глубине комнат. Поза её была исполнена соблазна и бесстыдной прелести.
При виде этой картины душа того человека встрепенулась, и ноги сами понесли его в павильон Ицуй. Слуга в дверях, конечно же, встретил его с подобострастием. Человек этот явно был опытным гостем в подобных краях; он тут же выложил два лана серебра и принялся описывать приглянувшуюся девицу. Слуга с усмешкой промолвил:
— У господина острый глаз, сразу видно знатока дел ветра и луны1. Эта женщина — наша Янь-эр-гунян, её имя гремит громче всех, но вот это… — С этими словами он потёр пальцами и незаметно высунул руку из рукава.
Человек промолчал и вытащил ещё пять ланов. Лицо слуги мгновенно расплылось в улыбке, и он громко возгласил:
— Будет сделано! Янь-эр-гунян сейчас явится!
Он проводил гостя на второй этаж. Вскоре и впрямь пришла Чунь Янь. Увидев, что гость красив и представителен, она прониклась к нему симпатией и, пустив в ход всё своё мастерство обольщения, усердно развлекала его чаем и беседой. В ту же ночь он остался у неё.
Этим человеком был не кто иной, как Ду Бинь! В тот день он понял, что его дела раскрыты: Линь Цзиньлоу хотел его убить, да и Лу Шаотан жаждал заставить его замолчать навеки. Ду Бинь был хитёр и коварен, он заранее подготовил путь к отступлению. У него был двоюродный брат, который статьёй и лицом был очень на него похож. Всё это время Ду Бинь держал брата в своём поместье. Вернувшись, он отдал брату своё самое лучшее платье, велел переодеться и выйти из дома, а сам, прикинувшись горбатым стариком, потихоньку ускользнул. Брат его погиб по нелепой случайности: ему нанесли удар прямо в сердце, а тело бросили в реку. Так как труп пролежал в воде недолго, лицо его хоть и изменилось, но в нём всё же можно было признать знакомые черты — так удалось на время всех обмануть. Позже Линь Цзиньлоу, разумеется, обнаружил подмену и в ярости разослал людей на поиски Ду Биня, но об этом речь впереди.
Всё это время Ду Бинь скрывался, сначала отсиживаясь у знакомых друзей в Ханчжоу. Но так как те края всё ещё были под властью Линь Цзиньлоу, на душе у него было неспокойно, и он решил отправиться на юг, в Фучжоу. В этот день он как раз добрался до земель Янчжоу и по пути увидел Чунь Янь. Ду Бинь долгое время томился без женской ласки и, увидев её, конечно же, зашёл насладиться.
Вскоре в комнате запахло благовониями, под красными волнами одеял2 закипела страсть. Когда всё закончилось, Чунь Янь уже крепко спала. Ду Бинь пребывал в полузабытьи, как вдруг услышал звук шагов за дверью. Вздрогнув, он мгновенно сел и потянулся за мечом, лежавшим у изголовья.
У двери послышался приглушённый голос слуги:
— Господин Цянь, сегодня Янь-эр-гунян не сможет вам прислуживать, у неё остался гость.
Услышав это, Цянь Вэньцзэ пришёл в ярость и, ткнув пальцем в лицо слуге, выругался:
— Не мели чепухи! Разве я не говорил, что сегодня вечером она должна ждать только меня? Как это она осталась с кем-то на ночь?
Слуга с заискивающей улыбкой отвесил себе пощёчину и сказал:
— Виноват, во всём моя вина. Я видел, что время комендантского часа близится, а вы всё не идёте, вот и… вот и подумал, что вы уже не придёте…
- дела ветра и луны (风月, fēngyuè) — китайский эвфемизм для любовных похождений и посещения весёлых кварталов. ↩︎
- красные волны одеял (被翻红浪, bèi fān hóng làng) — метафора, описывающая страстную близость и колыхание постельных принадлежностей. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
