Сянлань еще не пришла в себя от ужаса. Тайком взглянув на Линь Цзиньлоу, она увидела, что его лицо покрылось инеем вечных холодов, приняв злобное и свирепое выражение. Шея его напряглась, грудь тяжело вздымалась — казалось, он из последних сил пытается подавить клокочущую внутри ярость. Кулаки его были сжаты так крепко, что мелко дрожали.
Сянлань еще сильнее забилась в угол. В душе ее все перемешалось, словно семь ведер вверх и восемь ведер вниз1, мысли путались, а голова была тяжелой. Она никак не могла взять в толк, как Линь Цзиньлоу, подобно божественному воинству, сошедшему с небес2, внезапно оказался здесь. После всех пережитых потрясений и страха она застыла, точно кусок дерева, однако тело ее невольно сотрясала дрожь, а по ледяным щекам непрерывно текли слезы.
Линь Цзиньлоу, стиснув зубы и напрягая шею, отвернулся, даже не удостаивая Сянлань взглядом. Он боялся, что стоит ему лишь раз посмотреть на нее, и бушующий в груди гнев вырвется наружу вместе с горечью, которую он и сам не мог объяснить. Это чувство было невыносимым, словно в раскаленный огонь плеснули ковш масла — оно с шипением терзало его сердце и легкие.
В повозке царила тишина, нарушаемая лишь скрипом колес.
Вскоре повозка остановилась. Послышался скрип открывающихся ворот, затем лошади проехали еще немного и встали. Кто-то почтительно произнес за занавеской:
— Да-е, приехали.
Линь Цзиньлоу медленно выдохнул, откинул полог и вышел, после чего обернулся и, придерживая занавеску одной рукой, уставился на Сянлань. От этого взгляда у нее все внутри похолодело. Руки и ноги девушки все еще были слабыми, она послушно склонила голову и медленно подползла к выходу. Линь Цзиньлоу с ледяным лицом схватил ее, потянул на себя и, поправив накинутое на нее тяжелое подбитое мехом одеяние, наспех накрыл ей голову полой и вынес на руках.
Войдя в дом, он миновал парадный зал и прошел во внутренние покои, где, наконец, опустил Сянлань на пол.
Как только ноги Сянлань коснулись земли, она поспешно открыла лицо. Она оказалась в спальне. Убранство здесь было простым, и хотя комната уступала в роскоши павильону Чжичунь, мебель и безделушки не были заурядными вещами. Ей было не до осмотра — боясь, что Линь Цзиньлоу начнет сводить с ней счеты, она, опустив голову, тихонько проскользнула к двери и замерла у стены, не сводя глаз с пола.
Увидев, что она ведет себя как мышь перед кошкой, Линь Цзиньлоу немного поостыл, но в душе его все еще кипела злоба. Он холодно бросил:
— Посмотри на свое дурацкое поведение! Тебе только в борделе телом торговать и место. Если бы ты не спасла тайтай, я бы, даже будь я слеп, не стал тебя оттуда вытаскивать!
Сянлань слегка вздрогнула, и череда слезинок упала вниз, намочив подол волочившегося по полу одеяния.
Линь Цзиньлоу почувствовал, как в груди перехватило дыхание, и грубо прикрикнул:
— Хватит рыдать! У тебя еще хватает совести плакать!
Он резко развернулся и прошел вглубь комнаты, на ходу дергая воротник и ослабляя завязки исподнего. Он не хотел ее бранить, но при мысли о том, что она сбежала и едва не лишилась чести, и при виде ее жалкого, растерзанного облика, он просто не мог сдержаться. Однако, закончив ругаться, он заметил, что Сянлань испугалась еще сильнее — не стой она на ногах, наверняка сжалась бы в крошечный комочек. Линь Цзиньлоу закрыл глаза, сжал кулаки и снова глубоко вздохнул.
Это была усадьба Линь Цзиньлоу в Янчжоу. Здесь служили лишь две юные служанки, две немолодые женщины, двое слуг и старик, присматривающий за двором. Увидев, что хозяин вернулся, служанки хотели было подойти, но, заметив разгневанного Линь Цзиньлоу, втащившего кого-то в дом, тут же попрятались, боясь попасть под горячую руку. Но стоило Линь Цзиньлоу выйти из спальни, как им пришлось, набравшись смелости, выйти вперед, чтобы подать чай и фрукты.
Линь Цзиньлоу распорядился:
— Нагрейте побольше воды для купания. Спросите у Цзисяна рецепт снадобья от испуга, сварите отвар и принесите сюда.
Служанки поклонились и ушли исполнять.
Линь Цзиньлоу присел на стул в наружной комнате и выпил чашку чая. Когда чувства немного улеглись, он вернулся в спальню. Сянлань сидела, привалившись к стене и обхватив колени руками. Его одежда была ей слишком велика, а голова все еще была накрыта, отчего она походила на шелковичный кокон, словно всем сердцем желая отгородиться от мира. Линь Цзиньлоу насупил брови, в два шага подошел к ней и дернул вверх:
— Что ты расселась на полу? Небось думаешь, что если простудишься и заболеешь, то я не стану тебя наказывать? А?
Он встретился с ее полным ужаса взглядом — она в смятении пыталась уклониться и подняла руку, чтобы прикрыть голову и лицо.
Линь Цзиньлоу замер. Неведомо почему, сердце его мгновенно смягчилось, и он молча уставился на нее.
Сянлань видела его мечущийся взгляд, и то, что он все еще выглядел рассерженным, пугало ее. Лишь теперь она познала, как страшен Линь Цзиньлоу, когда волосы его встают дыбом от гнева. На этом фоне его прошлая жестокость и коварство казались едва ли не святостью. Выходило, что, учитывая его нрав, прежде он относился к ней вполне сносно и проявлял немало милости. Он одним ударом раздробил пол-лица Ду Биню — при мысли о том хрусте ломающихся костей у Сянлань до сих пор немела кожа на голове. Она боялась, что разгневанный Линь-баван и ее подвергнет побоям.
Голова у нее раскалывалась, по телу пробегал озноб, подкатывала тошнота. С трудом, хриплым голосом она проговорила:
— Прошу, да-е, вспомните, что я спасла тайтай, и не бейте меня…
Линь Цзиньлоу посмотрел на ее распухшее лицо под спутанными прядями иссиня-черных волос, на обрывки одежды, видневшиеся под одеянием, и в нем снова вспыхнула ярость пополам с обидой. Он процедил сквозь зубы:
— Я тебя бью? Загибай пальцы и считай, сколько раз я тебя ударил! На тебе сейчас хоть одно ранение, нанесенное мной? Значит, в твоих глазах я никогда не стану лучше и только и умею, что избивать тебя? Ну так я тебя поколочу, чтобы не нести это дурное имя зазря!
- Семь ведер вверх, восемь ведер вниз (七上八下, qī shàng bā xià) — китайская идиома, означающая крайнее беспокойство, душевное смятение и нерешительность. ↩︎
- Божественное воинство, сошедшее с небес (天降神兵, tiān jiàng shén bīng) — образное выражение для внезапного и чудесного появления спасительной силы в критический момент. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
