В последние несколько дней Цао Лихуань и Хуэй-эр о чем-то шушукались, вдвоем закрывались в комнате и просиживали там целыми днями. Цао Лихуань частенько уходила гулять в сад и обычно возвращалась лишь к вечеру. Хуай Жуй целыми днями убегала играть, и, поскольку никто больше не следил за Сянлань и не бранил ее, та почувствовала себя гораздо свободнее.
В тот день в обед Сянлань отправилась в чайную, чтобы поесть вместе с Лю-поцзы. Когда трапеза была окончена, Лю-поцзы, убедившись, что вокруг никого нет, тихо спросила:
— Слышала последние слухи в поместье?
— Что за слухи? — Сянлань отхлебнула чая и, подумав, сказала: — В последнее время только и слышно, что вторая тайтай хочет сосватать Тин-сань-е, но, поскольку еще длится траур по Цзэн-лаотайтай, они лишь тайно присматриваются к нескольким семьям… А еще у Лань-инян, наложницы да-е, обнаружили двухмесячную беременность…
Сянлань загнула пальцы, перечисляя новости, но Лю-поцзы лишь качала головой. С загадочным видом она придвинулась ближе и прошептала:
— Я слышала, что Тин-сань-е и Хуань-гунян положили друг на друга глаз!
— А? Да это… это невозможно! — Сянлань была поражена. — Как Тин-сань-е мог увлечься Хуань-гунян? Она не красавица, о знатности ее семьи и говорить нечего, не упоминаю уже о том, что она на три года старше сань-е!
Лю-поцзы хлопнула себя по бедрам:
— Вот и я о том же! Только что старые подружки меня об этом расспрашивали, у меня аж холодный пот проступил. Но по поместью уже ползут пересуды: кто-то видел, как эти двое вместе гуляли в саду и о стихах рассуждали, о «мокром» да «сухом»; другие говорят, будто видели, как Хуань-гунян дарила сань-е кошелек, и оба при этом покраснели, глядя друг на друга с нежностью; а иные и вовсе болтают, будто видели, как сань-е лил слезы над опавшими цветами, и всё потому, что вспомнил, как Хуань-гунян скоро придется выходить замуж… В общем, чем дальше, тем чудесатее, скоро начнут болтать, будто видели, как сань-е с бяо-гунян целуются.
Сянлань слушала всё это с нарастающим трепетом, но на последней фразе не сдержалась и прыснула со смеху:
— Мама, зачем вам об этом беспокоиться? В конце концов, это дела господ, нас они никак не касаются.
— Как это не касаются? — возразила Лю-поцзы. — Если слухи подтвердятся или если Хуань-гунян воспользуется случаем и навяжется сань-е, и действительно станет хозяйкой в доме Линь, что же тогда будет?
Сянлань, перебирая завязки на юбке, беспечно ответила:
— То, о чем вы говорите, как раз и входит в расчеты бяо-гунян. Смелости ей не занимать, и она ничуть не боится, что в итоге и цыпленка не украдет, и горсть риса потеряет1.
Лю-поцзы тяжело вздохнула:
— В таких делах разве разберешься? Если она и впрямь навяжется сань-е, то, учитывая ее положение, вполне может выхлопотать себе место благородной наложницы в доме Линь.
Сянлань сказала:
— Вы думаете, наши тайтай питаются только постным? Стоит ей войти в дом, с ней будет еще проще управиться: объявят, что здоровье ее пошатнулось, и отправят в загородное поместье «лечиться» лет на двадцать. Какой бы искусной и ядовитой она ни была, какие козни она сможет строить оттуда?
Лю-поцзы моргнула и, глядя на усмехающуюся Сянлань, весело проговорила:
— Ой, дочка, а я-то раньше думала, что ты тихий больной котенок, а ты, оказывается, такие речи ведешь. Поразила ты меня, старуху.
Сянлань лишь улыбнулась в ответ. Ей доводилось видеть приемы и в десять раз более жестокие. По правде говоря, уловки Цао Лихуань были не слишком искусными, но крайне действенными. Она была готова на всё: ради богатства и роскоши дома Линь она решилась поставить на кон собственную репутацию.
Пока они разговаривали, снаружи донесся голос Хуэй-эр:
— Сянлань! Сянлань!
Лю-поцзы выругалась:
— Только пообедали, и уже не дают покоя!
Сянлань вздохнула, поставила чашку, поднялась и вышла. Хуэй-эр смерила ее косым взглядом и бросила:
— Хуань-гунян ищет тебя в комнате по какому-то делу.
Сянлань вошла в дом. Цао Лихуань протянула ей конверт и елейным голосом произнесла:
— Возьми это, сходи в дворик Воюньюань и передай Тин-сань-е.
У Сянлань екнуло сердце, но затем она внутренне холодно усмехнулась. Цао Лихуань всё тонко рассчитала: если поручить ей такую тайную передачу, то позже, когда начнут расследовать слухи, подозрение падет именно на Сянлань. Тогда она и в Хуанхэ прыгнет — не отмоется2. Сянлань не спешила брать конверт и с сомнением спросила:
— Гунян, что это?..
Цао Лихуань едва сдерживала раздражение, ей хотелось прикрикнуть, но она подавила свой нрав и с натянутой улыбкой ответила:
— Здесь наброски стихов. Сань-е знает об этом, просто отнеси и отдай ему. Обязательно передай в собственные руки. И возвращайся скорее. — Сказав это, она, к великому удивлению, сунула Сянлань горсть монет.
Выйдя из комнаты, Сянлань шла и втайне негодовала: «Я и так терпеть не могу Цао Лихуань, а теперь она еще и втягивает меня в свои интриги. Терпеть не могу такие подлые повадки! Раз уж это попало ко мне в руки, я ни за что не позволю ее желаниям исполниться!»
Сянлань медленно обдумывала план. Покинув сад, она краем глаза заметила, что Хуай Жуй следует за ней поодаль. Внутренне усмехнувшись, она миновала ворота, за которыми находился дворик Воюньюань, где жил Линь Цзиньтин. Войдя во двор, Сянлань увидела молоденькую служанку, поливавшую цветы, и подошла поздороваться:
— Я Сянлань из Лосюэу. Хуань-гунян прислала меня передать кое-что, не подскажешь, сань-е у себя?
Служанка взглянула на нее и ответила:
— Сань-е сейчас в комнате, беседует с Сун-да-е.
Услышав это, Сянлань поняла, что лучшего и желать нельзя, и поспешно сказала:
— Тогда мне неловко беспокоить. Скажи, кто из старших сестер, прислуживающих сань-е, сейчас здесь? Хуань-гунян велела передать, что вещь важная, и я должна отдать ее в надежные руки.
Служанка снова посмотрела на Сянлань и скрылась в доме. Мгновение спустя полог отодвинулся, и вышла девушка лет пятнадцати-шестнадцати. Лицо ее было миловидным, словно цветок персика, хотя и не ослепляло красотой. Держалась она с достоинством; чистое овальное лицо, изогнутые брови, миндалевидные глаза и слегка высокие скулы придавали ей серьезный вид. На ней была белая расшитая кофта, лунно-белая юбка, в волосах красовалась шпилька с обвитой нитью и свисающим жемчугом, а в ушах — серьги из белого нефрита в форме листьев гинкго. Ее наряд был настолько приличен, что она походила на молодую госпожу.
Сянлань насторожилась: при таком убранстве ее положение явно выше, чем у обычной служанки первого ранга. Должно быть, она из тех, кто делит с сань-е постель. Младшая служанка сказала:
— Это сестра Су Цзю, поговори с ней.
Сянлань подобострастно улыбнулась:
— Здравствуйте, сестра Су Цзю. Я из «доморощенных», недавно вошла в поместье, зовут Сянлань, служу сейчас в Лосюэу. Хуань-гунян просила передать это сань-е. — С этими словами она протянула конверт.
- Пытаясь украсть цыпленка, потерять горсть риса (偷鸡不成蚀把米, tōujī bùchéng shí bǎ mǐ) — китайская идиома, означающая потерпеть неудачу и понести убытки, стремясь к легкой наживе. ↩︎
- Даже прыгнув в Хуанхэ, не отмоешься (跳进黄河也洗不清, tiào jìn Huánghé yě xǐ bù qīng) — образное выражение, означающее, что невозможно оправдаться или восстановить доброе имя, когда подозрение слишком сильно. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
