Цао Лихуань, видя, что Чжао Юэчань всё поняла, перестала таиться. Подлив той вина, она с легким румянцем на лице небрежно промолвила:
— Какое бы дело я ни задумала, невестка, просто дайте мне прямой ответ: смогу ли я переехать? Если всё получится, моему брату больше не придётся искать службу, а я поднесу вам пару серег, украшенных рубинами.
Чжао Юэчань причмокнула губами и, откинувшись на спинку стула, принялась обмахиваться платком, нагоняя прохладу под одежду. Глядя на Цао Лихуань, она рассмеялась:
— Ну и волчьи амбиции1 у тебя, негодница. Неужели проглотишь такой огромный кусок масляного пирога? Не боишься, что живот лопнет?
— В наше время смелый объедается до смерти, а трус умирает от голода. Уж если и помирать, то лучше сытым призраком. Так скажите же, невестка, поможете или нет?
Чжао Юэчань на мгновение задумалась и только собиралась ответить, как снаружи раздался голос:
— Госпожа из первой усадьбы пришла.
Пока говорили, Цинь-ши, придерживая юбки, уже поднялась по ступеням. Сянлань поспешно откинула полог. Войдя, Цинь-ши на миг замерла, окинула взглядом яства на столе, затем посмотрела на женщин, стоявших за столом восьми небожителей, и уголки её губ дрогнули в усмешке:
— О, да у вас тут, я гляжу, оживленно.
Увидев Цинь-ши, Чжао Юэчань слегка оробела и тут же бросилась к ней, чтобы поддержать под руку.
— Просто выдалась свободная минутка, — заговорила она с заискивающей улыбкой, — вот и решили поболтать с двоюродной сестрой, а заодно и пообедать.
Цао Лихуань тоже поспешила поприветствовать её с поклоном:
— Тётушка, как же вы здесь оказались? — Затем она громко распорядилась: — Скорее, подайте ещё приборы и велите кухне приготовить ещё несколько блюд…
Цинь-ши села на почетное место и, оправляя платье, произнесла:
— Не нужно. Сегодня у меня нет аппетита.
Сердце Цао Лихуань екнуло, она переглянулась с Чжао Юэчань. Та, будучи натурой весьма сметливой, сразу поняла по тону Цинь-ши, что дело плохо, и тут же с кротким видом встала позади неё, не проронив ни слова.
Цао Лихуань, чувствуя вину, суетилась, наливая чай и поднося чашку обеими руками. Цинь-ши даже не взглянула на неё, лишь скомандовала:
— Охраняйте двери крепче, никого не выпускать! Привести их!
В дверях показались несколько дюжих прислужниц, которые ввели троих. Сянлань, выглядывая из-за ширмы, узнала двоих: одну из дома третьего У, что присматривала за огнем на кухне, и Фэн Шуанцзя, охранявшую сад. Третьей была девушка лет пятнадцати-шестнадцати в светло-зеленой кофте, одетая как обычная служанка. Все трое, втянув головы в плечи, упали на колени перед Цинь-ши.
При виде этой троицы Цао Лихуань мгновенно побелела как полотно. Цинь-ши бросила на неё бесстрастный взгляд и расправила плечи:
— В последнее время до моих ушей долетают всякие грязные слухи. Сперва я думала, что это просто служанки да рабыни от безделья перемалывают навоз зубами2, но, как оказалось, это подлые твари с черными сердцами намеренно порочат доброе имя хозяев! — Цинь-ши повернулась к Цао Лихуань: — Хуань-эр, это дело касается и тебя. Говорят, эти трое часто общались с твоей Хуэй-эр. Я специально привела их, чтобы ты увидела: можно знать человека в лицо, но не знать, что у него на сердце.
Цао Лихуань, бледная, лишь поджала губы, не в силах вымолвить ни слова. Женщина из дома третьего У запричитала во весь голос:
— Госпожа, госпожа, рассудите по справедливости! Это Хуэй-эр, эта негодница, подговорила меня распускать сплетни!
От её воплей Фэн Шуанцзя и служанка тоже не выдержали и заплакали. Цинь-ши холодно спросила:
— Она была подговорена, а что скажете вы двое?
Фэн Шуанцзя, стиснув зубы, произнесла:
— В тот день старая раба видела, как третий господин встретился с Хуань-гунян в саду. Они лишь обменялись приветствиями и парой слов, но Хуэй-эр дала мне золотую шпильку и велела говорить, будто я видела, как третий господин и Хуань-гунян вместе гуляли по саду и весело беседовали… Старая раба… Старая раба…
Служанка рыдала так сильно, что у неё перехватывало дыхание, она могла лишь молить о пощаде. Брови Цинь-ши гневно сошлись на переносице, и она прикрикнула:
— Кто здесь Хуэй-эр? Выйти вперед!
- волчьи амбиции (狼子野心, lángzǐ yěxīn) — чэнъюй, означающий дикие, необузданные амбиции или коварные замыслы. ↩︎
- перемалывать навоз зубами (嚼蛆垫牙, jiáo qū diàn yá) — образное выражение, означающее распространение грязных сплетен и пустую болтовню. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
