Линь Цзиньлоу, чьё лицо не выражало абсолютно ничего, спросил:
— О, и за сколько серебра продаёт?
— Найнай сказала, что по меньшей мере за десять лян1 серебра за лист…
— Мм, ступай… Постой, вернись.
— Каковы будут приказания Линь-да-е?
— Впредь, если твоя найнай снова даст тебе рисунки, приноси их сразу ко мне. А этот отнеси сначала в кабинет.
Гуй Юань отозвалась, украдкой взглянула на лицо Линь Цзиньлоу и, затаив дыхание, засеменила прочь, прижимая к себе расшитый футляр.
Линь Цзиньлоу вошёл в комнату. Сяо Цзюань, примостившись на расшитом табурете у входа, дремала. Увидев входящего Линь Цзиньлоу, она поспешно вскочила, но тот лишь покачал головой, и Сяо Цзюань тут же сомкнула губы. Сянлань стояла у письменного стола с кистью в руке, а Лин Цин прислуживала ей, подготавливая тушь. Сянлань была предельно сосредоточена: то накладывала краску широкими мазками, то кончиком тонкой кисти аккуратно выводила мелкие детали, то замирала, пристально вглядываясь в работу, а затем крайне осторожно и взвешенно опускала кисть. Линь Цзиньлоу только сейчас осознал, как именно Сянлань пишет картины. Прежде он чаще всего видел женщин с пипой или цинем в руках, чьи лица лучились весенним ветром, когда они кокетливо играли и смеялись, пленяя своей живостью. Однако этот спокойный и кроткий вид Сянлань не давал ему отвести взгляд.
Линь Цзиньлоу простоял так довольно долго. Когда Сянлань закончила и подняла голову, он подошёл к ней. Сяо Цзюань поспешила поднести чай, а Лин Су отправилась за его домашним платьем. Линь Цзиньлоу развёл руки в стороны и взглянул на Сянлань. Ей ничего не оставалось, как вытереть руки полотенцем и подойти, чтобы помочь Линь Цзиньлоу переодеться.
— С чего это ты снова надумала рисовать? — спросил Линь Цзиньлоу.
Сянлань сняла его плащ и принялась расстёгивать яшмовый пояс с золотым шитьем на талии. Опустив голову, она ответила:
— Каждый день томлюсь в комнате без дела, вот и нарисовала пару свитков, чтобы развеять скуку.
— О, а пишешь ты недурно. Я давно знал, что у тебя есть прозвище «Отшельница аромата орхидеи», и что когда-то твой отец продавал твои работы. Хочешь рисовать — рисуй, иметь занятие по душе всяко лучше, чем целыми днями упрямиться со мной. — Он пристально посмотрел ей в лицо. С тех пор как Сянлань в прошлый раз оцарапала его, она словно изменилась: хоть и стала более покорной, но мысли её сделались глубокими, как колодезная вода, а слов становилось всё меньше. Весь день она проводила в комнате, часто замирая перед статуей Будды и просиживая так всё утро. Линь Цзиньлоу прикидывал, что, возможно, маленькая Сянлань тоскует по дому, но так вечно томиться тоже нельзя.
Сянлань уже сняла пояс и собиралась расстегнуть одежду, когда Линь Цзиньлоу перехватил её руки, притянул к себе в объятия и, склонившись к её уху, прошептал:
— Разве я не говорил тебе? Дела в столице не закончатся в одно мгновение, придётся подождать, прежде чем сможем вернуться. Эти несколько дней я занят бесконечными приёмами, но как только выкрою время, непременно возьму тебя погулять. Когда тебе скучно, побольше болтай со служанками, не сиди взаперти. Захочешь послушать оперу или рассказчика — просто вели позвать их.
Служанки, увидев, что Линь Цзиньлоу обнимает Сянлань, переглянулись и бесшумно удалились. Линь Цзиньлоу попытался заговорить с ней ещё пару раз, но Сянлань молчала. Тогда он выпустил её и с мрачным лицом произнес:
— Ну, рассказывай. Рисовать-то ты рисуешь, но зачем опять вздумала продавать картины ради денег? Всё ещё помышляешь о побеге?
Сянлань уже привыкла к его переменчивому нраву. Видя, что он закипает, она поспешно потянула его за рукав, слегка встряхнула и тихо сказала:
— Я не думала бежать, это лишь ради того, чтобы развеять тоску. — Взглянув на Линь Цзиньлоу и заметив его всё ещё тёмное лицо, она невольно испугалась. Немного поколебавшись, она медленно прильнула к нему, обняла за талию и добавила: — Оперу я не люблю, рассказы кажутся мне слишком шумными, вот и остаётся только эта радость — рисование…
Стоило Сянлань потянуть его за рукав, как гнев Линь Цзиньлоу улетучился, а теперь он и вовсе смягчился. Он обнял её в ответ, погладил по спине и спустя некоторое время произнес:
— Я не запрещаю тебе рисовать. Если хочешь — пиши сколько угодно. Какие бы прописи или картины знаменитых мастеров ты ни пожелала, я всё для тебя достану. Но скажи сама, неужели в доме не найдётся для тебя этих нескольких лян серебра, что ты решила выставлять свои работы на продажу? Будто я не в силах тебя содержать или обделяю чем-то.
Сянлань немного подумала и тихо ответила:
— Столько сил вкладываешь в картину, а её никто не видит. Уж лучше продать: если она кому-то понравится, мне на душе станет радостно. Не в деньгах дело, просто для души.
Линь Цзиньлоу задумался, пристально глядя на Сянлань, затем велел позвать Шу Жань и приказал:
— Ступай в кабинет и принеси те несколько коричневых тетрадей со стола.
Вскоре Шу Жань действительно принесла семь или восемь толстых коричневых томов. Линь Цзиньлоу передал их Сянлань:
— Это бухгалтерские книги армии семьи Линь. В ближайшие дни хорошенько проверь их. Не должно быть ни единой ошибки, понимаешь?
Сянлань пролистала их и, увидев огромные суммы военных расходов, невольно вздрогнула. Она тут же закрыла книги и отодвинула их:
— Эти вещи слишком важны, как можно вот так просто отдавать их мне?
Линь Цзиньлоу небрежно бросил:
— Почему нельзя? Разве ты не умеешь управляться со счётами? Я привез с собой несколько счетоводов, но двое из них слегли из-за непривычного климата. Так что пока посчитай за меня.
Сянлань пришлось взять книги. Снова пролистав их, она обнаружила две книги системы «четырёх колонн» и две — «драконьих ворот». Суммы трат ужасали. Поразмыслив мгновение, она спросила:
— Когда Линь-да-е они нужны?
— Не к спеху, закончи к концу следующего месяца, — ответил Линь Цзиньлоу.
Сянлань кивнула и попросила принести счёты.
Линь Цзиньлоу переоделся и, усевшись, скрестив ноги, на кровать архатов, принялся просматривать различные донесения и письма о делах из Цзиньлина. Время от времени он поднимал взгляд на Сянлань. Она сидела у круглого стола, сосредоточенно сверяя данные с кистью в руке, а костяшки счётов то и дело пощёлкивали. Ближе к полудню Сянлань подвела итог на нескольких страницах, выписала все нестыковки на отдельный лист и подала Линь Цзиньлоу.
Линь Цзиньлоу внимательно всё изучил, затем велел Сянлань снова взять счёты. Он называл числа, а она откладывала их. Сделав несколько указаний, он ущипнул её за щеку:
— Ладно, сделано отлично. Отдохни, пора обедать.
Сянлань не удержалась от вопроса:
— Почему военные закупки обходятся в такие колоссальные суммы? Серебро утекает словно вода, расходы задваиваются, и каждый месяц имущество несёт тяжелые потери.
Линь Цзиньлоу ответил:
— В слишком чистой воде рыба не водится, а к слишком требовательному человеку люди не тянутся2. На закупках всегда можно хорошо нажиться, так что любители погреть руки найдутся неизбежно. Такова человеческая природа, её не искоренить. У кого-то руки чешутся, когда перед глазами маячат десять-двадцать лян, что уж говорить о грудах чистого золота и серебра. Каким бы суровым ни был закон, всегда найдутся те, кто пойдёт на риск ради наживы. Но если человек способен вести дела, такие потери остаются в пределах моих расчётов. Армия семьи Линь и так содержится в строжайшем порядке — отчетные потери не достигают и полупроцента. В других армиях бывает и по двадцать-тридцать процентов.
- Лян (两, liǎng) — традиционная китайская мера веса, использовавшаяся как денежная единица (около 37 граммов серебра). ↩︎
- В слишком чистой воде рыба не водится, а к слишком требовательному человеку люди не тянутся (水至清则无鱼，人至察则无徒, shuǐ zhì qīng zé wú yú, rén zhì chá zé wú tú) — идиома о том, что излишняя подозрительность или суровость мешает управлению людьми. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
