Юань Шаожэнь невольно похвалил:
— Хорошая картина.
Се Юй кивнул:
— Редко случается, чтобы каждый свиток был шедевром. Брат Юань, взгляни на эту орхидею: густая тушь ложится округло, а стиль при этом необычайно благородный и изысканный.
Лю Сяочуань, закатив глаза, фыркнул:
— Говоришь так складно, будто и вправду что-то смыслишь.
— Даже если я не смыслю, неужели ты, наш великий талант Лю, разбираешься лучше? — парировал Се Юй.
Лю Сяочуань усмехнулся:
— Я-то, конечно, не разбираюсь, но здесь ведь есть тот, кто понимает, не так ли, брат Лу? Брат Лу, тебе в любви несказанно везет: взял в жены первую талантливую гунян столицы, которая, говорят, тоже искусно пишет картины. Рассуди же нас, брат Лу: кто пишет лучше — столичная знаменитость или наложница Ин Яна?
В душе Лу Чаоцзуна закипел тайный гнев. Только что он долго расписывал достоинства Цзян Сиюнь, но Линь Цзиньлоу никак не выразил своего мнения, лишь поддакивал и вставил пару похвал. Однако стоило тому повернуться к остальным, как он тут же выставил картины, превознося свою наложницу. Лу Чаоцзун чувствовал, что теряет лицо. Еще когда он только развернул свиток, сердце его дрогнуло от изумления. Будучи выходцем из знатной семьи, он был искусен и в письме, и в ратном деле, и обладал истинными знаниями. С первого взгляда на эти картины он понял: мастерство художника необычайно высоко, а полет мысли столь возвышен, что достоин кисти великого мастера. Разумеется, эта работа была куда совершеннее творений Цзян Фэйюнь. Но признать сейчас во всеуслышание, что первая талантливая гунян столицы пишет хуже чьей-то наложницы, значило окончательно лишиться достоинства. С другой стороны, если он этого не признает, то, когда весть разлетится, он станет посмешищем для знатоков.
На его лице застыла вымученная улыбка:
— Я человек грубый, где мне судить о таких вещах. В каждой работе есть своя прелесть.
Лю Сяочуань, посмеиваясь, добавил:
— Брат Лу, ты слишком скромен. Почему бы не попросить принести шедевр твоей супруги, чтобы все могли сравнить?
Чу Дапэн, ошеломленный, произнес:
— На картине стоит подпись «Ланьсян-цзюши». Неужели это та самая особа, чье имя так гремит в окрестностях Цзиньлина? За ее работами всегда охотились, и их было не достать. Кто бы мог подумать, что она окажется наложницей гэгэ. — Он качал головой, и на его лице восхищение мешалось с почтением. Линь Цзиньлоу было весьма лестно это слышать.
Тао Хунсюнь сказал:
— В доме моего наставника тоже хранится написанный Ланьсян-цзюши образ Гуаньинь, дарующей влагу. И форма, и дух в нем безупречны, вид величественный и строгий. Картина до сих пор висит в молельне супруги наставника.
Линь Цзиньлоу старался держаться небрежно, но его глаза так и сияли от радости:
— В детстве она переняла истинное мастерство у монахини Динъи, мастера живописи и каллиграфии из Цзиньлина. Она просто любит рисовать, а я не желаю ее неволить. Кто же знал, что за моей спиной она добьется такой славы. И не стоит говорить, будто ее работы не достать. Сегодня здесь собрались лишь самые близкие родственники и друзья, так что я подарю каждому по свитку.
Лю Сяочуань снова рассмеялся:
— Гэгэ, не то чтобы я вас хвалил, но даже люди в вашем доме — во всем лучшие. Ваше умение красть благовония и воровать нефрит и впрямь… — На этих словах он поднял большой палец.
Линь Цзиньлоу благосклонно выслушал первые фразы, но, услышав конец, тут же гневно сверкнул глазами на Лю Сяочуаня.
Все присутствующие, стоило им это услышать, мгновенно все поняли и принялись наперебой хвалить достоинства картин. Кто-то даже вполголоса заметил:
— Жаль, что она лишь наложница, иначе звание первой талантливой гунян перешло бы к другой.
Лу Чаоцзун с мрачным видом вышел на крытую галерею и, подозвав доверенного слугу, велел:
— Ступай внутрь и передай вашей найнай весточку: она просила меня расхваливать здесь достоинства пятой гунян, а этот человек, и глазом не моргнув, выставляет напоказ свою наложницу. Мне здесь находиться — один стыд.
Спустя время Линь Цзиньлоу вышел справиться по нужде, а на обратном пути увидел Юань Шаожэня, стоящего под навесом галереи.
— Ты чего здесь? — спросил Линь Цзиньлоу. — Снаружи солнце палит, в доме куда прохладнее.
Юань Шаожэнь улыбнулся:
— Дэ-гэ-эр неведомо куда убежал играть, вот я и вышел его поискать. — Он пару раз взглянул на Линь Цзиньлоу и усмехнулся: — Судя по словам брата Лу, эта пятая гунян семьи Цзян — дева, совершенная и талантом, и красотой, редкая для этого мира благородная особа. Как брат, я должен тебя поздравить. Твоя любимая наложница искусна в каллиграфии и живописи, а будущая нежная жена смышлена и очаровательна — редкая удача в любви.
Линь Цзиньлоу беспечно рассмеялся:
— Пятая гунян семьи Цзян просто хороша собой и умеет нравиться людям.
Юань Шаожэнь слегка приподнял брови. Линь Цзиньлоу, долгое время вращавшийся в чиновничьих кругах, давно стал тертым калачом. Ему стоило лишь взглянуть на того, кто задумал хитрить, как он сразу понимал, что это за «лисица». В недавних словах Линь Цзиньлоу явно крылся подтекст, потому Юань Шаожэнь спросил:
— О? Неужели семья Цзян лгала, и все сказанное — неправда?
— Сказанное ими — чистая правда, — ответил Линь Цзиньлоу. — Пятая гунян семьи Цзян и впрямь воплощение кротости и миролюбия. Вот только ее «нежелание спорить» проистекает из бессилия, из невозможности победить, потому она временно терпит. В противном случае она — иголки, спрятанные в вате1, к тому же привыкла прикидываться дурочкой и заискивать. Стоит ей только дождаться случая, и она своего уже не упустит. Пусть она и не станет мстить за малейший косой взгляд, но и широтой души не отличается.
Юань Шаожэнь тихо рассмеялся:
— Вот оно что. Значит, эта дева вовсе не так проста и добродетельна?
— Нельзя сказать, что она не добродетельна, — возразил Линь Цзиньлоу. — Нравом она повыше многих женщин будет. Проницательна, изворотлива, со всеми умеет ладить, полна мирских расчетов и забот о будущем, прекрасно умеет взвешивать выгоды и потери. Есть в ней и искренняя, пылкая сторона, но она слишком боится обид. Если в будущем жить с ней под одной крышей, нужно сначала всячески задабривать ее. И лишь когда она почувствует, что ты относишься к ней достаточно хорошо, она ответит тебе истинными чувствами. Или же если ты будешь ей полезен — тогда, сколько бы обид и недовольства ни таилось в ее сердце, она все равно будет услужливо заглядывать тебе в глаза. Лао Юань, мы с тобой таких людей видели слишком много. В этом мире за долгие годы каждый обрастает хитростью, много ли среди нас истинных глупцов?
Юань Шаожэнь улыбнулся:
— Она совсем молодая гунян, но знает толк в делах, владеет собой, речи ее сладки, а сердце внимательно. Она умеет угадывать настроение и проявлять покорность — это дорогого стоит. Если в будущем женишься на ней, просто относись к ней хорошо, и вас ждет мирная жизнь, где супруги поднимают поднос до уровня бровей2.
Линь Цзиньлоу покачал головой и невольно усмехнулся:
— Ты не понимаешь… Если бы не было с кем сравнивать, она и впрямь считалась бы редкостью… Эх, но ведь есть на свете и такие люди, что готовы добровольно принимать несправедливость. Сколько бы обид они ни вынесли, сколько бы издевательств ни претерпели, ни разу не жаловались и не пускали в ход хитрость. Даже если их предали, они все равно помнят лишь сделанное им добро. Скажешь — глупая, но в душе у нее все ясно, будто в светлом зеркале. Раньше я все никак не мог этого понять, а когда понял — и впрямь исполнился уважения.
Юань Шаожэнь рассмеялся:
— О ком же ты говоришь?.. Не о той ли твоей «бяомэй из Янчжоу»? Дэ-гэ-эр мне уже все уши про нее прожужжал: говорит, она весьма ученая, кроткая и добрая.
- Иголки, спрятанные в вате (绵里藏针, mián lǐ cáng zhēn) — описывает внешне мягкого и податливого человека, обладающего на самом деле твердым и коварным характером. ↩︎
- Поднимать поднос до уровня бровей (举案齐眉, jǔ àn qí méi) — обрядовое проявление глубокого взаимного уважения супругов. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
