Все вокруг суетились, толпясь возле Линь Цзиньлоу. Сянлань выбралась из повозки и, видя, что ей там нечего делать, пошла следом за всеми в дом. Она так устала, что ноги едва слушались; стиснув зубы, она вошла в комнату. Сяо Цзюань, вытянув шею, смотрела на дверь и, завидев Сянлань, ахнула от неожиданности. Она бросилась навстречу и, подхватив её под руку, вскрикнула:
— И-найнай, вы… как же вы дошли до такого состояния!
Услышав её голос, прибежала Хуашань. Вдвоем с Сяо Цзюань они под руки увели Сянлань в дом. Линь Цзиньлоу уже перенесли в спальню для осмотра. Сянлань хотела было войти следом, но Шу Жань преградила ей путь:
— И-найнай, там лекарь осматривает раны, в комнате полно поцзы, даже тайтай ждет снаружи. И-найнай лучше сначала отдохнуть в теплом покое.
Сянлань всё равно не находила себе места от беспокойства. Шу Жань собственноручно проводила её в теплый покой. Сяо Цзюань развернула перед каном шестистворчатую ширму с узором из бамбука, сливы и знака двойного счастья, опустила с медных крюков мягкую бледно-зеленую занавесь с цветочным рисунком и выбежала наружу, чтобы приказать служанкам принести воды и полотенца. Этот теплый покой был невелик — у окна стоял широкий кан, застеленный ярко-красным войлоком. Поверх лежали длинные тюфяки карминного цвета с узором из золотых чешуйчатых питонов1 и темно-синие, расшитые золотом подушки. Слева стоял лакированный столик в форме цветка хайтана, на котором были расставлены чайные чаши, сосуд для сплевывания и прочие вещи. В чаше из голубого фарфора росли два нарцисса, наполняя воздух своим густым благоуханием.
Сянлань была вся в грязи, лицо и волосы покрывала дорожная пыль, она продрогла и закоченела. Хуашань принялась развязывать завязки её плаща, помогла снять лисью шубу и бросила её прямо на пол. Вошла Сяо Цзюань с чашкой горячего питья:
— Имбирный отвар всё время томился на печи, выпейте скорее, чтобы согреться.
Сянлань взяла чашку и, отпив немного, тяжело вздохнула.
— Сходи к Линь-да-е, узнай, как его раны, — проговорила она.
Сяо Цзюань снова вышла и вскоре вернулась:
— Лекарь сейчас осматривает его, никого не впускают. Я расспросила Хун Цзянь, та говорит, что рану на плече нужно зашивать. На малой кухне уже варят снадобье. — Она понизила голос и спросила: — И-найнай, что же всё-таки… что же случилось?
Сянлань тихо ответила:
— Всего и не перескажешь. Что творилось в столице прошлой ночью?
— Куры летали, а собаки прыгали2, — ответила Сяо Цзюань. — Снаружи крики и лязг стали, пламя до небес, всю ночь напролет бесчинствовали. Линь-да-е не было, на второго господина никакой надежды, а что может сделать одна женщина, тайтай? Благо Линь-да-е перед отъездом оставил господина Ци, да ещё была охрана и стражники, они нас защитили. Всю ночь дрожали от страха, но, к счастью, всё обошлось. Говорят, какие-то бродяги хотели воспользоваться суматохой и вломились грабить, но их всех изловили и до сих пор держат под замком.
Хуашань вполголоса добавила:
— Настали смутные времена. Сегодня на рассвете заходил Гуй Юань, говорил, что утренние рынки закрыты. По всей столице хватают людей, дорога к дворцу вся в крови, её солдаты оцепили. Все шепчутся, будто второй принц поднял мятеж.
Пока она это говорила, её руки ловко снимали с Сянлань одежду, оставив её в одном исподнем. Лин Цин принесла чистые платья, а Лин Су вошла с тазом горячей воды:
— Линь-да-е лечат в спальне, там сейчас суматоха, так что ванну принять не получится. И-найнай лучше пока просто обтереться.
В комнате было тепло, как весной. Сянлань в изнеможении сидела на кане, веки её отяжелели. Тело было слабым и мелко дрожало. Кто-то забрал у неё чашку, кто-то снял промокшие сапоги и погрузил её ледяные ступни в воду. Она вздрогнула — показалось, будто в ноги вонзились тысячи игл. Сяо Цзюань распустила ей волосы, осторожно расчесала и уложила в пучок. Лин Цин вытерла ей лицо горячим полотенцем и смазала мазью распухшие места. Хуашань накормила её парой ложек горячего супа. Сянлань окончательно обессилела, она покачивалась из стороны в сторону, едва удерживаясь на месте. Лин Су принесла сладости и чашку каши. Сянлань, голодная и измученная, дрожащими руками едва держала палочки; не чувствуя вкуса, она съела немного мучного, попросила крепкого чая и осушила чашку залпом, стараясь не лишиться чувств.
Вскоре вошла Цинь-ши и принялась расспрашивать о случившемся. Сянлань вкратце рассказала всё, и в этот момент из спальни раздался мучительный крик Линь Цзиньлоу. Цинь-ши и Сянлань вздрогнули, вскочили и бросились в спальню. Лекари всполошились, едва успевая уступить им дорогу, и все как один отвели взгляды. Цинь-ши и Сянлань подбежали к постели и увидели Линь Цзиньлоу с обнаженной грудью. Из раны текла кровь, в тело были вонзены серебряные иглы. Лицо его пожелтело, точно золотая фольга, сознание было спутанным, он тяжело дышал. Один из лекарей низко поклонился:
— Тайтай, не тревожьтесь. Мы обрабатывали рану на груди генерала Линя, пришлось срезать омертвевшую плоть. Мы дали ему отвар из дурмана и поставили иглы, но рана слишком глубока, от сильной боли генерал пришел в себя.
Лекарь то и дело вытирал пот со лба. Линь Цзиньлоу обладал огромной силой, и только что впятером его едва могли удержать.
У Цинь-ши потекли слезы, у Сянлань сердце сжалось от боли, но они ничем не могли помочь и вынуждены были выйти. В это время Гуй Юань прибежал к дверям, упал на колени и доложил:
— Тайтай, прибыли лао-тае и лао-тайтай!
Услышав это, Цинь-ши поспешно поправила платье и вышла. Хун Цзянь и Люй Лань поддерживали её, а следом поспешили служанки и момо.
- Золотых чешуйчатых питонов (金钱蟒, jīnqiánmǎng) — традиционный китайский орнамент на ткани в виде кругов, напоминающих старинные монеты и чешую змеи, что символизировало богатство. ↩︎
- Куры летали, а собаки прыгали (鸡飞狗跳, jī fēi gǒu tiào) — образное выражение, описывающее состояние крайнего хаоса, паники и неразберихи. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
