Сянлань, услышав это, не выдержала и рассмеялась.
Линь Цзиньлоу, увидев её нежную улыбку, подобную омытому дождём пиону1, или красному лотосу, отразившемуся на щеках, тоже невольно преисполнился радости. Склонив голову, он тихо спросил:
— Чему ты смеёшься?
Сянлань подняла голову и увидела, что Линь Цзиньлоу смотрит на неё с улыбкой. Ей всё ещё хотелось смеяться, но, взглянув в его лицо, она осеклась. Долгое время они смотрели друг на друга. Ей вдруг захотелось спросить, почему он тогда отослал наследного принца — ведь подобное преступление, вскройся оно, грозило конфискацией имущества и казнью. Это не приносило никакой выгоды, лишь сотни бед. Его карьера была на пике, семья процветала — стоило ли идти на такой безумный риск?
Но в конце концов она так и не спросила.
В сердце человека всегда есть нечто, что важнее всего прочего: будь то долг, чувства, совесть или же слава и положение. Ради этого всю жизнь ведут борьбу, мечутся и готовы разбить голову и пролить кровь2. Возможно, со стороны это кажется бессмысленным, но без этой единственной вещи всё остальное теряет цену.
Она понимала его.
Линь Цзиньлоу, видя, что Сянлань молча смотрит на него, невольно коснулся подбородка и с лукавой усмешкой спросил:
— На что ты смотришь? Никак не можешь наглядеться на меня, верно?
Сянлань улыбнулась и сказала:
— Ни на что. Я просто подумала, что теперь Линь-да-е, разговаривая со мной, больше не называет себя «ваш господин», а говорит «я».
Договорив, она подобрала подол юбки и стала спускаться.
Линь Цзиньлоу почувствовал себя немного неловко и, следуя за ней, спросил:
— М-м, и что с того?
Сянлань покачала головой:
— Ничего. Просто на душе стало как-то странно. Теперь Линь-да-е начал уважать меня…
Линь Цзиньлоу опешил и медленно остановился.
Сянлань продолжала идти, не оборачиваясь:
— Между двумя людьми прежде всего должно быть уважение, и только потом можно говорить о чём-то другом.
Пройдя несколько шагов и заметив, что Линь Цзиньлоу не следует за ней, она оглянулась. Тот всё ещё стоял на месте, остолбенев. Спустя мгновение он подошёл; на его лице трудно было разобрать радость или гнев, но он вдруг щелкнул Сянлань по лбу и произнёс:
— Глупая девчонка.
К тому времени обряды поминовения закончились, все собрались и вернулись в город. Линь Цзиньлоу сказал:
— Если ты хочешь ещё погулять, давай зайдём в какой-нибудь известный ресторан, выпьем чаю и перекусим.
Сянлань ответила:
— Я и так полдня пряталась снаружи, пора возвращаться.
За праздными разговорами они добрались до поместья Линь. Выйдя из повозки, они вошли через вторые ворота, поспешили в павильон Чанчуньтан, чтобы переодеться, и вышли в гостиную. Представление уже закончилось, и там стояла женщина-рассказчица. Линь Чжаосян ушёл отдыхать в павильон Юшитан, в комнате остались лишь Вань, Ци и Сю, а также семь или восемь родственниц. Линь-лаофужэнь прилегла на кушетку, а Цинь-ши стояла подле неё, лично подавая фрукты.
Линь Цзиньлоу, увидев, что в комнате находятся посторонние женщины, не пожелал тратить время на церемонии и первым делом отправился в Юшитан, чтобы поприветствовать Линь Чжаосяна. Сянлань только собиралась войти в гостиную, как столкнулась с Линь Дунци, выходившей из-за стола. Они встретились на галерее, и Линь Дунци сказала:
— Куда ты пропадала? Линь-лаофужэнь посылала людей искать тебя. — Не дожидаясь ответа Сянлань, она продолжила: — Гости из семьи Цзян уже откланялись и ушли. Линь-лаофужэнь сказала, что людей мало и не весело, поэтому пригласила ещё нескольких часто бывающих у нас родственников. Скоро будут показывать цирковые фокусы.
Сянлань спросила:
— А ты куда направилась?
Линь Дунци ответила:
— Вторая тётя ведь заболела, Мяо-яту пошла ухаживать за ней, и мама велела мне сходить проведать их.
Сянлань вспомнила, как по дороге обсуждала болезнь Ван-ши с Линь Цзиньлоу, и тот велел ей взять из шкафа два слитка лекарственных средств, пожалованных императорским дворцом, и отнести Ван-ши. Сянлань сказала:
— Я пойду с тобой.
Она велела Сяо Цзюань принести лекарства и вместе с Линь Дунци отправилась навещать Ван-ши.
Рассказ наш разделяется, и пока оставим одних, поведав о другой. Вернувшись в свои покои, Ван-ши легла в постель. В груди у неё словно застрял ком воздуха: и вытолкнуть нельзя, и дышать мешает. Грудь сильно болела; она сжала кулаки и несколько раз глухо ударила себя, слезы снова покатились из глаз. Она ворочалась с боку на бок, не находя покоя. Пришёл лекарь, осмотрел её и сказал лишь, что это застой энергии от избытка тягостных дум, выписал рецепт и ушёл.
Ли Мяочжи, проводив лекаря, пошла приглядывать за тем, как варят снадобье, а затем помогла Ван-ши его выпить. Тут пришла Сюэ Чжань с приглашением: приехали несколько близких родственников, и Ли Мяочжи просили выйти к ним для знакомства и составить компанию. Ли Мяочжи ничего не оставалось, как уйти.
Ван-ши осталась лежать одна. Вдруг занавес у двери шевельнулся, и вошла женщина, одетая как даосская монахиня, с лицом, закрытым легким газом. Убедившись, что в комнате никого нет, она сняла вуаль, подбежала к кровати и поспешила назвать Ван-ши матерью. Это была не кто иная, как Линь Дунлин. Оказалось, что Ван-ши тайно вывезла Линь Дунлин из Цзиньлина, сначала спрятав её в повозке, а по прибытии в столицу устроила её в храме, построенном семьей Линь. Нарядив её монахиней, она велела дочери вести затворнический образ жизни и не выходить без нужды, ожидая, пока Ван-ши подберет для неё подходящую партию, чтобы она могла сменить имя и облик и снова выйти замуж.
Сегодня в доме Линь устроили пышный пир. До Линь Дунлин доносились едва уловимые звуки музыки, и в глубине души она терзалась завистью. Она думала о том, что и сама должна была так же блистать в первых рядах за столом. Будучи о себе высокого мнения, она и представить не могла, что опустится до такой нищеты и убожества. Разгневавшись, она попыталась залить горе вином и осушила целый кувшин, после чего неизбежно снова разразилась слезами. Как раз в это время служанка Ван-ши по имени Хупо принесла ей еду. Увидев, что Линь Дунлин рыдает, растянувшись на кровати, она принялась её утешать:
— Тайтай сейчас держится только ради вас с третьим шао-е. Если Линь-цзе-эр не бережёт себя ради своего будущего, то должна поберечь себя ради тайтай. Если она узнает, как вы убиваетесь, то лишь сильнее разболеется.
Линь Дунлин почувствовала в её словах скрытый смысл и принялась расспрашивать. Сначала Хупо отнекивалась, но под напором Линь Дунлин всё же рассказала о том, что произошло в боковом флигеле.
Линь Дунлин тут же стиснула зубы:
— Эта распутница! Вечно она важничает и хвастается, я давно на неё смотреть не могу. А теперь она посмела так обидеть мою мать! Пусть только попадётся мне на глаза! — с этими словами она тайком выскользнула из храма, чтобы навестить Ван-ши.
Увидев Ван-ши, чьё лицо пожелтело, словно сусальное золото, взгляд угас, а на щеках застыли слезы — она словно постарела лет на пять или шесть — Линь Дунлин вскрикнула и зарыдала. Ван-ши, поглаживая дочь по щеке, проговорила:
— Дитя моё, если бы не вы, я бы давно закрыла глаза и покинула этот мир.
- Омытый дождём пион (雨润芍药, yǔ rùn sháo yào) — метафора, описывающая свежую, естественную и пленительную женскую красоту. ↩︎
- Разбить голову и пролить кровь (肝脑涂地, gān nǎo tú dì) — образное выражение (досл. «печень и мозги расплескались по земле»), означающее готовность пожертвовать собой, не щадя жизни ради идеи или долга. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
