Линь Чанминь метался, словно муравей на раскаленном котле1. Он никак не ожидал, что Линь Цзиньлоу прознает обо всем так быстро. Он порывался отправить кого-нибудь разузнать обстановку или найти Су Мэйжу, чтобы посоветоваться и принять решение, но не смел действовать опрометчиво, опасаясь огласки. Однако от бездействия на душе становилось еще тревожнее. Едва дождавшись возвращения Линь Чанчжэна, он поспешил ему навстречу и с замиранием сердца спросил:
— Что сказал отец?
Линь Чанчжэн казался отрешенным. Спустя долгое время он покачал головой, выдохнул и произнес:
— Ничего особенного. — И добавил, обращаясь к Линь Чанминю: — А что со Сянлань? Забирай ее из поместья, старый глава рода дал свое согласие.
Линь Чанминь пришел в ужас:
— Чт-чт-что? На что он дал согласие?
— На что же еще? — ответил Линь Чанчжэн. — Ну и пусть, в конце концов, семья Линь перед ней в долгу… Верни ее назад. — С этими словами он, качая головой и горестно вздыхая, направился в переднюю залу.
Линь Чанминь побледнел, руки и ноги его похолодели, а внутренности словно скрутило узлом. Он метался из стороны в сторону, не зная, что предпринять. Наконец он подозвал своего доверенного слугу Лай Аня и велел:
— Ступай разузнай новости, доставили ли ее.
Лай Ань ушел.
У Линь Чанминя не было желания идти на пир, он лишь одиноко сидел на прохладной лежанке в заднем дворе. Линь Чанчжэн подумал, что тот просто не хочет показываться на глаза из-за того, что Линь Цзиньлоу выставил его в неприглядном свете, и оставил брата в покое. Даже когда пиршество закончилось и гостям снова подали фрукты и горячий чай, Линь Чанминь все еще не получил вестей. В разгар его беспокойства вернулся запыленный Лай Ань. Линь Чанминь бросился к нему, но вид слуги был встревоженным:
— Господин, беда! Я разузнал: говорят, ее не привозили, даже и следа не видели.
Линь Чанминь сильно испугался:
— Как такое возможно! — Он огляделся по сторонам, боясь, что их увидят, оттащил Лай Аня в угол и прошептал: — Почему не привезли? А где Лай Син и Бао-эр?
— Говорят, и этих двоих и след простыл, — ответил Лай Ань.
Услышав это, Линь Чанминь покрылся холодным потом. Его конечности оледенели, лицо потемнело, и он в изнеможении осел:
— Все кончено, все кончено… Я же говорил, что не к добру у меня сегодня правое веко дергается, вот, значит, какая напасть меня поджидала…
Лай Ань поспешно поддержал его:
— Господин, не волнуйтесь, я сейчас же снова отправлюсь все выведать.
— Как тут не волноваться! — в сердцах воскликнул Линь Чанминь. — Прошло столько времени, они бы уже дважды успели обернуться! Ох… боюсь я, как бы и впрямь чего не случилось…
— Но… не может же быть? — усомнился Лай Ань. — Лай Син предан господину всей душой, а Бао-эр — словно тыква-горлянка с подпиленным горлышком2, если уж говорить о нем…
В этот момент подошел Линь Цзиньлоу. На его лице была кровь, вид был изнуренный, одежда измята — он совсем не походил на себя прежнего, обычно столь полного сил. Рядом шел Цзисян, держа в руках конскую плеть. Линь Чанминь, чувствуя за собой вину, принялся дергать Лай Аня за одежду, заставляя замолчать, и натянуто улыбнулся Линь Цзиньлоу:
— Достойный племянник вернулся.
Линь Цзиньлоу с бесстрастным лицом окинул Линь Чанминя ледяным взглядом и прошел мимо внутрь. Линь Чанминь, терзаемый страхом, последовал за ним и вкрадчиво спросил:
— Нашел ее? А?
Линь Цзиньлоу остановился и посмотрел на Линь Чанминя. Тот облизнул губы:
— Что ты на меня так смотришь? Я тебя спрашиваю: нашел ее?
Линь Цзиньлоу скривил губы:
— О, второй дядя, с чего это вы вдруг так забеспокоились?
Сердце Линь Чанминя екнуло, но он холодно усмехнулся:
— Ты из-за этого дела так разошелся, что пошел против старших, так что мне, конечно, нужно разузнать, чтобы ты на меня напраслину не возвел и снова не отвернулся, сделав вид, что не узнаешь.
Линь Цзиньлоу издал холодный смешок:
— Я ее не нашел, но это дело еще не закончено. Живым ли я должен увидеть человека, мертвым ли — тело, но если узнаю, кто за моей спиной строил козни и сжил со света живую душу, я вырву его собачью отвагу и раздавлю в прах. — Сказав это, он развернулся и ушел.
Линь Чанминь поспешно поманил Лай Аня:
— Иди, найди У Бяо и спроси, как нам быть, если человек пропал.
Лай Ань повиновался и ушел.
Однако он не знал, что Линь Цзиньлоу, войдя в галерею и свернув за угол, тихо сказал Цзисяну:
— Ступай, приставь людей следить за вторым дядей и его доверенными прихвостнями. Выясни, куда они ходят.
Цзисян кивнул и удалился.
Линь Цзиньлоу вернулся в павильон Чанчунь и тяжело повалился на кровать. Его отец хоть и был несколько корыстен, но все же придерживался здравого смысла, чего не скажешь о втором дяде. Сегодняшнее странное поведение явно предвещало недоброе. Что за человек Линь Чанминь? Мелкий пройдоха, не имеющий талантов, но мечтающий о высоком положении, жадный и ненасытный. Это он отправил ее прочь, из-за него она исчезла, а теперь сам лезет с расспросами, нашел я ее или нет. В его глазах так и мелькала ложь, здесь явно кроется какая-то тайна. Как бы ни кипело на сердце у Линь Цзиньлоу, сейчас ему нужно было сдерживаться. Спокойствие рождает мудрость, нельзя поддаваться суете и пугать змею, травой шурша. Пока он восстанавливал дух, вошла Цинь-ши. Она не находила себе места и ждала его в павильоне Чанчунь. Увидев Линь Цзиньлоу в таком состоянии, она поняла, что девушку не нашли. Глядя на сына, который лежал на кровати, прикрыв глаза рукой, она почувствовала, как к глазам подступают слезы. Она подошла, присела на край постели и тихо сказала:
— Пошли еще людей на поиски. Сянлань — дитя искреннее и честное, доброму человеку Небо помогает.
Линь Цзиньлоу глухо отозвался:
— Неужели отец мог велеть убить ее по дороге? Боюсь, как бы не пришлось нам возвращать хладный труп…
Цинь-ши вскрикнула от испуга:
— Что за вздор ты несешь! Побей себя по губам! Разве может твой отец совершить такое злодейство!
Линь Цзиньлоу холодно усмехнулся:
— Я тоже полагаю, что почтенный старец не столь черств сердцем и беспощаден.
- Муравей на раскаленном котле (热锅上的蚂蚁, rè guō shàng de mǎ yǐ) — китайская идиома, описывающая состояние крайней тревоги и неспособности найти себе место. ↩︎
- Тыква-горлянка с подпиленным горлышком (锯了嘴的葫芦, jù le zuǐ de hú lu) — китайское образное выражение, описывающее крайне молчаливого человека, из которого слова не вытянешь. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
