— Я очень рад, что Няньтао характером не в меня, — внезапно произнёс Луань Нянь. Он знал, что с ним всегда было непросто, в его натуре было много ершистого и твёрдого; он был тем самым «занудой», как называли его другие. Пока Шан Чжитао была беременна, он думал: если Няньтао пойдёт характером в него, это тоже будет неплохо — по крайней мере, она вырастет девушкой, которую «не стоит задевать». Но в то же время Луань Нянь расстраивался, полагая, что ей будет трудно заводить друзей, и боялся, что она будет одинока. Лучше быть как Шан Чжитао: не лезть на рожон, а упорно и тихо трудиться, не завидовать, не жаловаться и обладать невероятной тягой к жизни. Таким людям проще найти искренних друзей.
— Я тоже рада, что она не в тебя, — тихо усмехнулась Шан Чжитао в темноте. Если бы у дочери был его характер, то ей пришлось бы справляться с двумя упрямцами, и это было бы слишком прискорбно. Иногда, глядя, как Луань Нянь заботится о Няньтао, она думала, что самым большим вызовом в его жизни, пожалуй, стало то, как самому не поддаться влиянию дочери.
Он, вероятно, и сам не замечал, какой чертовски нежный становился рядом с Няньтао.
Луань Нянь просунул руку под её пижаму и ущипнул за талию:
— Повтори-ка?
— Не буду, — Шан Чжитао, почувствовав лёгкую боль, замолчала. Ощутив его прикосновение, она почувствовала, как его ладонь медленно скользит вверх по её коже; лёгкие мозоли на его руке касались её тела, вызывая приятный зуд.
Тёмная ночь по-настоящему завораживала.
Под одеялом они оба не смели издать ни звука, от жары лица и головы покрылись испариной. Шан Чжитао попыталась откинуть одеяло, но Луань Нянь снова накрыл её. Не сбавляя напора, он прошептал:
— Не шуми, не буди мою дочь.
— Твою дочь громом не разбудишь.
— Всё равно нельзя.
Луань Нянь накрыл её губы своими, отчего ей показалось, что она вот-вот задохнётся. Жар и наслаждение поочерёдно мучили её, делая немного раздражённой. Наконец она прикусила плечо Луань Няня:
— Я не хочу под одеяло.
Луань Нянь встал с кровати, подхватил её на руки, отнёс в ванную и, закрыв дверь, сказал:
— Теперь можешь кричать.
Шан Чжитао почувствовала, что Луань Нянь слишком предвзят:
— Ты любишь только Няньтао.
— Неужели? — Луань Нянь усмехнулся. — Глупости.
Немного пошумев и приняв душ, они вернулись в постель и, едва закрыв глаза, крепко уснули.
***
Филиал компании Шан Чжитао наконец-то начал работу.
В день официального открытия Сунь Юй организовала для неё скромную церемонию разрезания ленточки — как говорится, на удачу.
Шан Чжитао чувствовала себя неловко из-за такого пафоса, но не смогла устоять перед натиском друзей, и церемония всё же состоялась.
В тот день она специально нанесла лёгкий макияж и красиво оделась. Зрителей было немного: помимо десятка уже нанятых сотрудников, пришли только друзья. Ей показалось, что компания выглядит слишком скромно, и она пригласила друзей вместе разрезать ленту.
— Так не пойдёт, — отказалась Линь Чуньэр. — Это твоё важное событие. Мы лишь зрители и мелкие акционеры. Но я советую тебе пригласить вашего тайного мажоритарного акционера разрезать ленту вместе.
Речь шла о Луань Няне — Шан Чжитао воспользовалась его деньгами.
Луань Нянь стоял в стороне, набивая себе цену: он явно хотел поучаствовать, но ждал, когда Шан Чжитао сама его пригласит. Глядя на его гордый и невыносимый вид, Шан Чжитао фыркнула от смеха и спросила:
— Директор Луань, не окажете ли вы нам честь?
— С неохотой.
Луань Нянь улыбнулся и встал рядом с ней.
Шан Чжитао поставила Линь Чуньэр и Сунь Юй по бокам — они тоже вложили немного денег.
Спустя девять с лишним месяцев Шан Чжитао наконец почти вернулась в форму, которая была у неё до беременности. Нежная Линь Чуньэр, деловитая Сунь Юй и статный Луань Нянь стояли там, и этот вид был прекраснее всего на свете.
Ножницы были подняты. Фотограф скомандовал:
— На счёт «три» господа боссы начинают резать. — Затем он взглянул на часы, выжидая удачный момент.
Луань Нянь внезапно повернул голову и сказал Шан Чжитао:
— Шан Чжитао, с возвращением в Пекин.
Сердце Шан Чжитао дрогнуло. В этой фразе, казалось, уместились последние десять с лишним лет её жизни. С того самого дождливого дня, когда она с чемоданом вышла с Пекинского вокзала, до момента её отъезда и последующего возвращения.
Ей казалось, что её лучшие годы уже позади, и в то же время — что они всё ещё в самом разгаре.
Она была переполнена чувствами.
На праздничном ужине тем вечером Сунь Юй и Чжан Лэй много выпили. В какой-то момент они подошли к Шан Чжитао и отвели её в сторону. Чжан Лэй поднял бокал к небу:
— За братьев.
— За юность, — Сунь Юй слегка покраснела глазами.
— За прожитые годы, — сказала Шан Чжитао.
Годы — вещь одновременно осязаемая и нет.
Осязаемая — в уголках твоих глаз и на висках, где появляются мелкие морщинки и первая седина. Неосязаемая — в сердце, в людях, которых ты встретил, в событиях и воспоминаниях, которые можно воскресить в памяти, но нельзя потрогать.
Путь Шан Чжитао никогда не был гладким: одна преграда сменяла другую, жизнь никогда не текла по маслу, но она была довольна.
Умение быть довольной судьбой было её привычным состоянием. И только благодаря этой благодарности она не пропускала ни единой, даже самой крошечной и незначительной крупицы сладости в жизни.
В тот вечер маленькая Сяо Няньтао легла спать рано. Шан Чжитао сидела на кровати, скрестив ноги, а Луань Нянь сидел напротив. Она сказала ему:
— Я хочу с тобой поговорить.
— О чём?
— О моих последних десяти с лишним годах.
Шан Чжитао хотела начать с самого первого года. Ей было немного неловко, потому что предстоящий рассказ обещал быть долгим, и она могла показаться болтливой.
— Ты не посчитаешь меня слишком многословной? Не станешь раздражаться? Или, может, ты устал? Если ты устал, можешь лечь спать, мы поговорим как-нибудь потом.
— Шан Чжитао, — позвал её Луань Нянь по имени, — я готов говорить с тобой до самого рассвета.
До следующего рассвета и до того, что будет за ним.
Всё хорошо.
Пока нам есть о чём поговорить.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
