— Он и с Ху Сяофэем тоже дружил? — спросил я Хань Пиньму.
— Наверное, они все были знакомы, — уклончиво ответил Хань Пиньму. — Месторождение — место маленькое, и школ там всего ничего. Все сверстники, по сути, учились вместе.
— А что было потом? Слышал, Синь Сяолян стал бандитом и даже получил срок? — спросил я.
— О том, что случилось позже с ним и его отцом, ты и сам должен знать, ведь тогда поднялся такой шум, — Хань Пиньму оставался бесстрастным. Казалось, он не особо хотел обсуждать тот постыдный период жизни Синь Сяоляна и сразу перескочил к самому концу.
Я не стал настаивать и поставил фотографию обратно на полку, однако, когда этот снимок оказался рядом с другими, я снова почувствовал какую-то необъяснимую странность.
«Что же здесь не так?» — пронеслось у меня в голове. Я не выдержал и ещё некоторое время пристально смотрел на фото, пока наконец не понял, в чём дело.
Во-первых, размер. У фотографий, снятых на плёнку, после печати был фиксированный формат, в отличие от тех, что печатались на цветном принтере, где размер можно было задать произвольно. Бумага, на которой был отпечатан этот совместный снимок Хань Пиньму и Синь Сяоляна, была чуть больше пяти дюймов, но меньше шести, и в шестидюймовой рамке она смотрелась не совсем уместно. Во-вторых, чёткость. Не знаю, из-за времени ли, но этот снимок казался более размытым, чем соседние. В-третьих, композиция. Хань Пиньму был справа, Синь Сяолян — слева. Справа от Хань Пиньму оставалось много свободного места, возможно, чтобы в кадр попала вывеска достопримечательности, но на деле она была видна лишь наполовину. Слева же от Синь Сяоляна места совсем не оставалось, его правое плечо упиралось в самый край снимка.
Нет, всё не так. Я вдруг осознал, что Хань Пиньму, скорее всего, переснял другую фотографию, а затем обрезал её. На оригинальном снимке слева от Синь Сяоляна должен был быть кто-то ещё, потому что на вывеске за их спинами виднелось отражение. Хотя оно было нечётким, при внимательном рассмотрении его всё же можно было различить.
— Это фото? — я снова поднёс снимок к Хань Пиньму.
— А что? После того как с Синь Сяоляном случилось несчастье, я переснял другие фотографии на память. Есть какие-то проблемы? — Хань Пиньму, казалось, заметил моё замешательство и спокойно объяснил.
— Кто был слева от Синь Сяоляна? — спросил я его.
Взгляд Хань Пиньму дрогнул.
— Забыл, — бросил он.
— Как ты думаешь, в «Двойной рокировке» Лю Цзяньмин действительно хотел смерти инспектора Хуан Чжичэна? — внезапно спросил меня Хань Пиньму.
— Хотел он того или нет, но инспектор Хуан Чжичэн в итоге погиб из-за него, — ответил я.
— Но он ведь действительно хотел стать хорошим человеком, просто обстоятельства были сильнее него, — сказал Хань Пиньму.
— Если бы Лю Цзяньмин действительно хотел стать хорошим человеком, то ему следовало бы раньше рассказать правду, тогда никто бы не погиб, — договорив, я посмотрел на Хань Пиньму.
— Он не мог сказать. Даже если бы сказал, это ничего бы не изменило, потому что он изначально был внедрённым агентом триады, на нём лежал первородный грех, — произнёс Хань Пиньму.
Обыск в квартире Хань Пиньму продолжался более двух часов, но полиции не удалось найти ничего подозрительного. К вечеру мы закончили работу. Перед уходом мы хотели помочь ему прибраться, но Хань Пиньму отказался, сказав, что приберётся сам вечером.
На обратном пути в управление общественной безопасности я ехал в одной машине с Фань Цзе и спросил его о результатах обыска. Он вздохнул и сказал, что я и сам всё видел — там ничего нет. Но Фань Цзе добавил, что этот Хань Пиньму действительно странный тип, будто он всё ещё живёт в прошлом.
— Посуди сам: сколько лет прошло с тех пор, как умерли его родители? А обстановка в доме до сих пор хранит следы былого, — сказал Фань Цзе. По логике вещей, когда близкие умирают, люди обычно убирают их вещи, старась не доводить себя до состояния, когда каждый предмет напоминает о потере. Но в доме Хань Пиньму всё было ровно наоборот. Вещи, которыми пользовались его родители, его детские игрушки — всё стояло на своих прежних местах. Даже настенный календарь не меняли: он так и замер на июне 1997 года.
— А ещё часы в его доме. Не знаю, заметил ли ты, но настенные часы в гостиной и будильники в обеих спальнях остановились на одном и том же времени — 2:43, — добавил другой коллега.
— Скорее всего, это время гибели его матери, — сказал Фань Цзе.
— Гибели? — я на мгновение опешил.
— Ой, вернее, смерти в результате несчастного случая, не то слово подобрал, — запнулся Фань Цзе. — В спальне его родителей почти всё осталось так, как было раньше. Я внимательно осмотрел: кожаные туфли в обувном шкафу, похоже, чистят каждый день — модель очень старая, но выглядят они ухоженно. То же самое с одеждой в шкафу. Портфель его отца всё так же лежит на столике у входа в гостиную, внутри старый мобильный «кирпич», и он даже заряжен. На туалетном столике в спальне до сих пор стоят косметические средства, которыми пользовалась его мать. Если кто не знает ситуации в этой семье, с первого взгляда может подумать, что они все до сих пор там живут, — продолжил он.
Действительно, жизнь Хань Пиньму словно замерла в какой-то точке прошлого. С тех пор время шло своим чередом, но его мир оставался неподвижным. Раньше по долгу службы и в жизни я встречал немало людей, чьи родители развелись или умерли. Хотя они и пребывали какое-то время в унынии и подавленности, редко кто из них, подобно Хань Пиньму, настолько упорно запирал себя в прошлом. Нет, возможно, Хань Пиньму и не считал это заточением. Для него это была прекрасная утопия, осколок счастливого времени, который мог существовать лишь в памяти.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
