Если бы я родилась на несколько лет раньше и встретила его прежде той женщины, уговорила бы учителя принять его в ученики, чтобы мы стали шисюн и шимэй. Стоило бы мне относиться к нему хорошо, и ему бы не пришлось этой ночью в одиночестве заливать печаль вином.
Не будь этот человек скован узами любви и не тумань он разум хмелем, он наверняка стал бы самым прославленным и непревзойденным гением в мире.
И когда кто-то из старших приметил бы его и захотел устроить его свадьбу, он бы ударил ради неё по столу и сказал: «Не нужно, у меня уже есть шимэй».
Ли Ин подумала об этом и не смогла сдержать смешка.
Но она была еще молода, словно птенец, только что покинувший гнездо; она была наивна и еще не понимала, откуда берутся подобные чувства.
Ци Гуй был человеком опытным и всё понимал. Он взглянул на свою ученицу, которая, опустив голову, тихо посмеивалась, и неспешно заговорил:
— Я тоже считаю, что Мяо Янь — ничего особенного. Посмотри на мою ученицу: она не знаменита лишь потому, что не любит быть на виду. Но если судить по таланту, красоте, способностям и происхождению — в чем она уступает Мяо Янь?
Румянец залил щеки Ли Ин, и она тихо проговорила:
— Учитель, вы слишком добры ко мне, я ни в коем случае не смею сравнивать себя с Мяо Янь-сяньцзы.
От природы вольная и непосредственная, она вдруг застеснялась, растеряв весь тот задор, с которым недавно спорила, заставляя называть себя сяогунайнай.
— Почему это не смеешь? — Сун Цяньцзи несколько мгновений пристально смотрел на нее, а затем прокричал, заплетаясь языком от хмеля: — Стоит тебе лишь стать искренней с самой собой и с другими, и ты будешь в тысячу, в десять тысяч раз лучше Мяо Янь!
Почувствовав исходивший от него аромат плодового вина, Ли Ин покраснела еще сильнее, чем если бы сама была пьяна, и прикрикнула:
— Глупости!
Сун Цяньцзи растерялся:
— Я ведь просто сказал правду, с чего ты называешь это глупостью?
— Да не называла я тебя глупцом, я просто… — с жаром воскликнула Ли Ин. — Неужели ты принимаешь на веру всё, что говорят другие?!
Сколько же страданий пришлось ему пережить из-за той женщины-культиватора, раз теперь он в любой беде ищет вину лишь в себе самом.
Стоило этой мысли промелькнуть, как слезы невольно брызнули из глаз и покатились градом.
Сун Цяньцзи испугался.
Почему она плачет?
Он посмотрел на старика, взглядом умоляя о помощи.
Но тот лишь слегка улыбнулся и умыл руки, явно наслаждаясь зрелищем.
У Сун Цяньцзи тут же разболелась голова.
Хэ Цинцин плакала перед ним, Мэн Хэцзэ плакал перед ним, Цзи Чэнь плакал перед ним.
А теперь даже эта случайно встреченная сяогунян рыдает у него на глазах.
Если посчитать все прожитые годы, он ей в прадеды годится — как же ему совесть позволит обижать ребенка?
Сун Цяньцзи поспешно сказал:
— Это я болван, я виноват! Если я в чем-то неправ, прошу прощения, только не плачь больше.
— Почему ты извиняешься? — Ли Ин, не обращая внимания на присутствие учителя, зарыдала еще сильнее. — С таким характером неудивительно, что женщины-культиваторы тебя обманывают!
Сун Цяньцзи подумал: «Значит, и извиняться было ошибкой? Где же логика?»
— Ну и чего же ты хочешь, сяогунайнай?
Ли Ин с лицом, залитым слезами, задумалась: как же он обычно ухаживал за той женщиной?
Может, как в хуабэнях — гулял под луной среди цветов, читал стихи и старался угодить красавице?
Она капризно потребовала:
— Спой мне песню.
Сун Цяньцзи горько улыбнулся:
— Не умею.
— Тогда расскажи шутку.
— Тоже не умею.
Ли Ин топнула ногой:
— Напиши мне стихотворение! И не смей говорить, что не умеешь!
— Я и правда не умею, разве что даюши1 сгодится?
Ли Ин быстро закивала и протянула ему маленькую кисть.
Сун Цяньцзи взял кисть, на мгновение задумался и на одном дыхании вывел на каменном столе:
— «Намерен я в хмельное вино весенний ветер подлить, чтобы обиды и милости всей моей жизни навеки в нем утопить».
- Даюши (打油诗, dǎyóushī) — шуточные, простонародные стихи с вольной рифмой, часто использующие бытовую лексику. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
