На шахматной доске бушевало сражение, черные и белые камни сошлись в неистовой схватке, исход которой было невозможно предугадать.
Черные камни слились в морской прилив, вздымая к небесам мутные волны; белые же камни, словно глиняные быки, уходящие в море1, лишились свободы.
Когда Сун Цяньцзи вырвался из иллюзорного мира и опустил камень, белые прорвались сквозь черный поток, подобно божественному дракону, выходящему из глубин моря.
Один камень определил судьбу неба и земли.
У Сян был ошеломлен:
— Как это возможно? Ты…
— Я уже говорил, что мастерски меняю ход дела, находясь в безнадежном положении, — сказал Сун Цяньцзи.
Один день в горах — тысяча лет в миру. Засмотрелся на игру — топорище сгнило.
Сун Цяньцзи вошел в иллюзию шахматной доски, полагая, что прошло лишь время, необходимое для краткого разговора.
Однако на горном утесе солнце заходило и луна всходила, сменялись дни и ночи, и три дня пролетели в мгновение ока.
Полная луна выпрыгнула из моря облаков.
Тусклый звездный свет скользнул по тронутым временем узорам доски из старого дерева, подобно зыби на воде.
В ночь полнолуния завывал ночной ветер, срывая с деревьев листья бодхи.
У Сян пристально смотрел на Сун Цяньцзи:
— Эта доска зовется «Морем горестей». Ты не разрубил ее, как же сумел вырваться? Неужели, кроме огородов и садов, ты ничего не увидел?
Людская злоба подобна морскому приливу, застилающему небеса, безбрежному и бесконечному. Тот, кто ведет игру, падает в него и видит неисчислимые страдания, жадность, гнев, невежество и обиды; он лишь глубже увязает в них, и сердце его колеблется.
Только уничтожив шахматную доску, можно было разрушить иллюзию.
Но Сун Цяньцзи не обнажил меч, и доска осталась невредимой.
— Нет, я все видел.
Он видел, как за пределами тайного царства Сюй Юнь из секты Хуавэй вышел из уединения, преисполненный гордости, точа мечи и кормя коней. Приглашения, словно хлопья снега, летели в руки глав великих сект и кланов континента Тяньси; заклинатели точили ножи, клянясь захватить плодородные земли Цяньцюй.
Видел, как пала Цинь Цзясянь из секты Бессмертных Звуков, как Ван Шу устроил смуту, как погибла Цзянь Юнь, а Хэ Цинцин ушла прочь, прижимая к груди цинь, и поклялась…
Видел, как практики в безумии выкапывали корни Древа, Подпирающего Небо, расхищая духовную энергию неба и земли и превращая плодородные земли смертных в выжженную пустыню.
Видел и то, что уже случалось: бесчисленные войны и убийства, кровь и пламя. Мириады людей приходили ради выгоды и уходили ради выгоды, суетились в толкотне и шуме, не зная покоя до самой смерти.
Спешить в путь. Спешить в путь.
Бороться за переправу. Бороться за переправу.
Бывали ли у тебя моменты, когда жизнь и мир вызывали лишь глубокое отвращение? Когда тебя захлестывали алчность, страх, гнев и раскаяние, а ты был бессилен и чувствовал, что любая надежда потеряна, словно ты дрейфуешь в безбрежном мертвом море?
«Море горестей» было именно таким вселяющим ужас артефактом, карающим сердце.
— У меня при себе лишь меч Уин, и им действительно не разрубить «Море горестей». Но я взял с собой это.
Сун Цяньцзи выудил из-за пазухи какой-то предмет.
Вещь была завернута в красный шелк и размером не больше ладони; она слегка обжигала руку, напоминая грелку для рук.
У Сян не смел действовать опрометчиво:
— Это дал тебе Сянь Цзяньчэнь? Что за артефакт?
Артефакты полагалось хранить в пространственном мешке, зачем же носить его так близко к телу?
- Глиняные быки, уходящие в море (泥牛入海, ní niú rù hǎi) — образное выражение, означающее бесследное исчезновение или ситуацию, в которой невозможно получить отдачу или вернуться назад. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
