Лицо отца в одно мгновение стало землисто-серым. Сначала он потёр виски и тяжело вздохнул. Затем накинул куртку и бросился к загону для овец семьи Линь.
Загон семьи Линь представлял собой деревянный навес, основание которого было выложено рядами брёвен; от него исходил специфический запах, присущий овечьим отарам. Однако Линь Цзэцю этот запах ничуть не беспокоил. В левой руке он держал пластиковый пакет, а в правой сжимал ножницы. Заметив овцу поупитаннее, он состригал приличный клок шерсти и запихивал его в пакет.
Он проработал так какое-то время, как вдруг услышал крик отца:
— Линь Цзэцю, а ну-ка выходи!
Овцы заблеяли «бе-е», Линь Цзэцю замер на месте. Линь Чжися долго не видела силуэта гэгэ и юркнула в загон — возможно, из-за того, что она была совсем маленького роста и не выглядела угрожающе, ей удалось успешно смешаться с отарой и даже обнять чисто-чёрного ягнёнка.
— Не трогай, — сказал Линь Цзэцю. — Этих овец ещё не мыли.
— Тогда зачем ты их стрижёшь? — спросила Линь Чжися.
Линь Цзэцю спрятал пакет и ножницы за спину:
— Тебе-то какое дело?
Линь Чжися отряхнула руки:
— И вовсе мне нет до тебя дела. Овец здесь выращивали дедушка и бабушка, там есть и беременные овцы. Ты их так пугаешь, что дедушка с бабушкой рассердятся, а отцу с матерью придётся платить за ущерб.
Раньше Линь Чжися уже пыталась вразумить Линь Цзэцю теми же словами. Теперь же её тон стал настолько твёрдым, что Линь Цзэцю невольно заколебался:
— Я возмещу дедушке и бабушке ущерб из своих новогодних денег.
Линь Чжися возразила:
— Твоих новогодних денег на это никак не хватит.
Она протянула Линь Цзэцю руку.
Линь Цзэцю помедлил мгновение, и сестра вывела его из загона.
Отец стоял, заложив руки за спину, под старым деревом с поредевшей листвой. С серьёзным лицом и тяжёлым тоном он спросил:
— Линь Цзэцю, сколько шерсти ты состриг?
Отец назвал Линь Цзэцю по полному имени, а это значило, что дело приняло крайне скверный оборот.
Линь Цзэцю хранил молчание, и Линь Чжися заговорила за него:
— Отец, гэгэ состриг совсем немного шерсти, в пакете всего лишь маленькая горсть.
Отец поманил детей рукой, и Линь Чжися подбежала к нему, семеня ножками. С того места, где она стояла, ей было видно, что за воротами двора припаркована чёрная «Сантана». Она тут же спряталась за спину отца, а со стороны входа донеслись голоса дяди, тёти и соседей.
Оказалось, что дедушка и бабушка по материнской линии всё ещё помнили о матери, поэтому отправили дядю с тётей привезти на машине солёного гуся, лажоу, цыба, паровые булочки с бобовой пастой и двух живых белых амуров.
Цыба, приготовленные в доме бабушки, были самыми вкусными в мире. Бабушка ещё с вечера промывала клейкий рис, а после того, как он сварится, толкла его в каменной ступе до состояния пасты и посыпала слоем сахара с арахисом. На вкус они были необычайно нежными и тягучими, Линь Чжися их очень любила.
Линь Чжися выбросила из головы историю с овечьей шерстью. Держа отца за руку, она вместе с ним направилась к дяде.
Отец обменялся парой фраз с дядей, атмосфера была вполне гармоничной.
Бабушка, увидев, что дядя принёс так много продуктов, поспешила пригласить их с тётей остаться на обед. Тётя, неся двух амуров, пошла за бабушкой на кухню — пакет с цыба они оставили на маленькой скамеечке у входа. Сладкий аромат ещё долго не рассеивался.
Линь Чжися подбежала к кухне, тайком присела и запустила левую руку в пакет. Она собиралась взять всего один кусочек цыба, как вдруг услышала, как бабушка спрашивает тётю:
— А-Гуй с женой вчера у вас…
Отца Линь Чжися звали Линь Фугуй, и бабушка всегда называла его А-Гуй. Хотя бабушка не договорила, Линь Чжися догадалась: она уже слышала от отца о череде ссор, произошедших вчера вечером в доме дедушки по матери.
Линь Чжися уже собиралась вставить слово, как тётя внезапно произнесла:
— Когда мой муж учился в университете, денег у него не было, и его сестра присылала ему переводы. Об этом все в деревне знают, и вы знаете. То, что сестра сделала доброе дело — это, конечно, хорошо, но она постоянно об этом напоминает, каждый год по нескольку раз твердит. Мы с мужем уже просто не знаем, как нам быть.
Линь Чжися примерно поняла чувства дяди и тёти: они сознавали, что мать когда-то многим пожертвовала ради них. Именно поэтому они боялись, что мать воспользуется этой признательностью, чтобы требовать чего-то в долгосрочной перспективе. Вместо того чтобы тянуть лямку долга, им казалось проще оборвать связи.
«Вот оно что, — подумала Линь Чжися, — это и есть живое отражение пословицы: „Мера риса рождает благодарность, а мешок риса — вражду“».
Тётя тихо продолжала:
— Вчера вечером эта девочка, Ся-Ся, снова об этом завела речь, требовала денег у моего сына. Мы с мужем уже спали, а посреди ночи дети нас разбудили своим шумом…
Линь Чжися сердито прервала её:
— Неправда, всё было не так! Это ваш сын не пускал меня в туалет и обзывал всю нашу семью нищебродами!
Тётя обернулась и, увидев Линь Чжися, смутилась. Кивнув бабушке, она обошла Линь Чжися, взяла мужа и вышла за дверь. Она всячески избегала открытого конфликта с Линь Чжися, а дедушка в это время спросил из главной комнаты:
— Чего это они ушли? Не остались обедать?
Линь Чжися, словно рассерженный леопард, прямо заявила:
— Я не хочу с ними обедать.
Дедушка принялся её наставлять:
— Дитя, сейчас же Новый год, они гости.
Не успел он закончить, как подошёл старший дядя и сказал:
— Я только что ходил кормить овец, у них шерсть на спинах сострижена.
Услышав слова старшего дяди, Линь Чжися разволновалась ещё сильнее, в горле вдруг запершило. Она зашлась в глухом кашле, и отец с матерью тут же засуетились вокруг неё. На душе у неё было горько, мать усадила её к себе на колени, обнимая и успокаивая.
Отец погладил Линь Чжися по голове и ответил:
— Брат, это мои дети состригли шерсть, извини. Скажи, сколько это стоит, я всё возмещу.
Бабушка взглянула на Линь Чжися, а старший дядя замахал руками:
— Ничего страшного, пустяки, в Новый год в семье счёты не сводят.
Отец всё же настоял и всучил старшему дяде четыреста юаней.
Праздник Весны ещё не закончился, но Линь Чжися мечтала лишь о том, чтобы поскорее вернуться домой — туда, где были только отец, мать и гэгэ.
В четыре часа утра первого дня Нового года было ещё совсем темно, но отец и мать уже встали.
По деревенскому обычаю, этим утром они должны были совершить обряд поминовения предков. Перед надгробиями они зажигали свечи, взрывали хлопушки и оставляли подношения. Линь Чжися и Линь Цзэцю были ещё слишком малы, и родители не решились брать их на кладбище. Мать сказала им:
— Ся-Ся, Цюцю, мы с отцом пойдём вместе с дедушкой почтить предков, вернёмся через два часа. Оставайтесь дома с бабушкой, никуда не убегайте, ждите нас.
Договорив, она переспросила:
— Запомнили, Ся-Ся, Цюцю?
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
