— Простите, что была неучтива с вами.
— Ничего страшного.
— Больно?
— Не больно, просто вздрогнул от неожиданности.
— У меня привычка — чуть что, сразу давать мужчинам пощёчины, я к этому привыкла.
— Я так и думал. Небось многим уже доставалось!
— Но поднимать руку на дедушку — это уже ни в какие ворота.
28-е число.
Вчера днём было иглоукалывание. Сегодня в три часа дня я снова подслушивал за дверью ванной. Дверь не была заперта, слышался шум льющейся воды.
— Заходите же. Я вас жду. Простите за позавчерашнее.
— Я так и знал, что ты придёшь.
— С возрастом люди становятся совсем бесстыдными.
— Вчера ты наградила меня пощёчиной, неужели не компенсируешь это?
— Что за шутки. Поклянитесь, что больше не будете так делать.
— Я всего лишь поцеловал тебя в шею, стоило ли так злиться?
— В шею целовать нельзя.
— А куда же можно?
— Никуда нельзя. Ощущение такое, будто слизень лизнул, весь день потом противно.
— А если бы это был Харухиса? — я помедлил, но всё же произнёс это.
— Конечно, тоже получил бы. Правда. В прошлый раз я ему уже преподала урок.
— Зачем же так?
— Рука у меня упругая, если ударю по-настоящему, боль такая, будто глаза из орбит выскочат.
— А я и рад бы получить разок.
— Какой же вы невоспитанный, испорченный старик. Жуткий старик.
— Спрошу ещё раз: если шею нельзя, то куда можно?
— Ниже колена разрешаю один раз, только один. Причём нельзя касаться языком, только губами.
Она выставила голень из-за занавески для душа. Всё, что выше колена, было плотно прикрыто.
— Это прямо как у доктора на приёме, когда щупают пульс.
— Глупый вы.
— Целоваться без языка — это слишком мучительно.
— Это не поцелуй, просто прикоснитесь губами — для дедушки это в самый раз.
— Может, сначала выключим кран?
— Нельзя. Как только прикоснётесь, нужно сразу всё смыть, а то слишком неприятно.
У меня было такое чувство, будто я просто выпил чего-то горячего.
— Я хотела попросить вас об одном одолжении.
— О чём же?
— Харухиса говорит, что этим летом слишком жарко, и хочет приходить к нам помыться. Он просил меня разузнать, можно ли.
— Разве на телестудии нет ванны?
— Есть, но там бассейны для актёров и прочего персонала раздельные, вода очень грязная, ничего не поделаешь. Ему приходится ездить в «Токио Онсэн» на Гинзе. Если бы он мог мыться у нас, это было бы гораздо ближе к работе и удобнее. Вот он и просил меня разузнать.
— Такая мелочь, реши сама, не нужно спрашивать меня о каждом пустяке.
— Вообще-то, на днях он уже приходил помыться втайне от вас, но мне показалось, что это как-то неправильно.
— Мне всё равно. Если хочешь спрашивать, спрашивай у матери.
— Дедушка, замолвите за меня словечко, я боюсь.
Она так говорит, но на самом деле её больше заботит моё отношение. Она специально заговорила об этом только потому, что дело касается Харухиса.
29-е число. В половине третьего началось иглоукалывание. Я лежал на кровати, а слепой Судзуки сидел на стуле рядом. Он достал из сумки футляр с иглами и простерилизовал серебряные иглы спиртом — эту подготовку он всегда делает сам, а его ученик лишь стоит за спиной. К сегодняшнему дню чувство холода в руках и онемение в кончиках пальцев остались прежними.
Через тридцать минут в комнату внезапно вошёл Харухиса.
— Дядя, простите, что беспокою вас во время процедуры. Сацко передала вашу просьбу, и я узнал, что вы согласились. Премного благодарен. С сегодняшнего дня буду пользоваться вашей ванной, вот зашёл поблагодарить.
— Такая мелочь, не стоит благодарности, пользуйся в любое время.
— Спасибо. Тогда я буду заходить без стеснения. Конечно, не каждый день. В последнее время вы выглядите хорошо.
— Да ну, всё больше впадаю в маразм, Сацко меня каждый день распекает.
— Что вы, Сацко всегда восхищается тем, что вы не поддаётесь старости.
— Какое там, вот, иголки втыкаю, едва душу в теле держу.
— Ну что вы. Дядя, вы наверняка проживёте долго. Не буду мешать вашему лечению, пойду поздороваюсь с тётей и откланяюсь.
— В такую жару отдохни здесь подольше.
— Большое спасибо. Но такая уж у меня доля — вечно быть в делах.
Вскоре после ухода Харухиса Адзё принесла два набора к чаю. Пришло время отдыха. Сегодня были лимонад и холодный чай. После отдыха лечение продолжилось и закончилось в половине пятого.
Всё это время я был погружён в свои мысли.
Просьба Харухиса разрешить ему приходить мыться не так проста, здесь кроется какая-то хитрость. Скорее всего, это идея Сацко. Сегодня Харухиса намеренно пришёл поприветствовать меня именно во время процедуры. Она наверняка хочет таким способом избежать приставаний старика. Я часто слышал от Сацко, что Харухиса занят по ночам, а днём у него много свободного времени. Он будет приходить мыться днём, примерно в то же время, что и Сацко. То есть он будет выбирать часы, когда я нахожусь в кабинете или на процедурах. И наверняка станет запирать дверь.
Есть ещё кое-что, вызывающее беспокойство. Послепослезавтра, первого августа, жена, Цзинсуке, Рикуко, трое детей и служанка Асэцу — всего семь человек — отправляются в Каруидзаву. Дзёкичи второго числа снова уедет в командировку в Кансай, вернётся шестого, а седьмого тоже уедет в Каруидзаву на десять дней. Для Сацко это станет даром небес. Она говорит, что поедет в Каруидзаву в следующем месяце лишь на два-три дня, обосновывая это тем, что, хотя дома остаются Сасаки и Адзё, ей неспокойно оставлять дедушку одного. К тому же вода в бассейне в Каруидзаве слишком холодная, плавать невозможно, и если разок съездить ещё можно, то жить там долго она не хочет.
Раз она так говорит, мне тоже нужно как-то остаться дома.
— Я уезжаю первой, а ты когда приедешь? — спросила меня жена.
— Ещё не решил. Только-только начал иглоукалывание, хочу немного подождать и посмотреть на эффект.
— Ты же говорил, что совсем не помогает? Жара такая, прервись пока.
— Нельзя, в последнее время я начал чувствовать эффект.
— Значит, в этом году не поедешь?
— Поеду.
Так мне удалось кое-как выдержать расспросы жены.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
