Лу Яньчэнь всегда готовил споро: три блюда были готовы уже через десять с небольшим минут.
Две девчонки из бухгалтерии, учуяв аромат, прибежали с металлическими ланч-боксами выпросить по пару ложек. Попробовав, они принялись расхваливать:
— Лу-гэгэ, у тебя талант! Почему в эти дни ты ел только жареный рис да лапшу быстрого приготовления?
— Одному готовить — лишние хлопоты.
Лу Яньчэню не нравился избыток масла, поэтому он включил вытяжку, достал сигарету и прикурил от пламени конфорки.
— Нас тут так много, если ты не против готовить, Лу-гэгэ, мы бы даже на продукты скидывались.
Лу Яньчэнь пропустил это мимо ушей. Бульон в кастрюле закипел вместе с разварившейся рыбой, став густым и молочно-белым. Мелкой рыбы, которую притащил Цинь Сяонань, на полноценное блюдо не хватало, а вот для супа она подошла отлично. Зачерпнув немного ложкой, он, заведя руку за спину, коснулся запястья Гуй Сяо и притянул её к себе:
— Попробуй, не пересолил?
Под пристальными взглядами двух пар глаз Гуй Сяо подула на ложку и пригубила:
— Нет, в самый раз.
Лу Яньчэню нравилось смотреть, как она ест. Раньше, когда он готовил для неё, она от удовольствия смешно морщила нос и, довольная, тянулась к нему, чтобы чмокнуть в щёку маслянистыми губами: «Это тебе плата за обед».
…
Гуй Сяо, явно не наевшись, допила остатки бульона:
— Какой вкусный, наваристый суп.
Лу Яньчэнь затянулся сигаретой, которую держал в правой руке, и встретился взглядом с Гуй Сяо. Аромат еды смешивался с густым табачным дымом.
Солнечные лучи пробивались сквозь струйки сизого дыма, напоминая открытые киноплощадки из детства. Точно такой же свет бил из кинопроектора, и в нём была видна каждая пляшущая пылинка. Удивительно: вблизи это всего лишь свет и пыль, но, спроецированные на огромный экран в десятках метров, они превращаются в живую историю.
В тот миг, когда он смотрел на неё, у Гуй Сяо возникло странное чувство, будто он может поцеловать её прямо у всех на виду…
Лу Яньчэнь отвернулся, выпустил дым в окно и едва заметно улыбнулся.
Вскоре из бухгалтерии вышла женщина средних лет с высокой, залитой лаком причёской. Она глянула на рыбный суп, внимательно изучила лицо Гуй Сяо и, перехватив ложку у одной из девушек, попробовала:
— А у Лу Чэня талант. Повезёт же будущей жене, как сыр в масле кататься будет.
Это была жена двоюродного дяди Лу Яньчэня.
Ему не нужно было долго раздумывать, чтобы понять: то, что мать Лу Яньчэня так «удачно» заглянула в мастерскую и встретила Гуй Сяо, — целиком её заслуга.
Семья двоюродного дяди была из тех бедных родственников, что кормились за счёт семьи Лу Яньчэня. Он рано начал всё запоминать: события трёх-четырёхлетнего возраста до сих пор жили в его памяти. Например, как отец Лу Яньчэня впервые избил его, когда ему было всего три года. Малыш не выдержал побоев, рыдал навзрыд, размазывая кровь из носа, а эта женщина стояла рядом и лишь для вида пыталась его защитить. А потом он своими ушами слышал, как она наставляла мать Лу Яньчэня: «Розга уму поучает, без битья человека не вырастишь. Муж — это на всю жизнь, а в какой семье детей не бьют? Не будешь пороть — бродягой вырастет».
Когда он учился в средней школе, эта женщина обожала повторять:
— В детстве, когда отец тебя колотил, я тебя частенько выгораживала. Лу Чэнь, ты уж не забывай, как добра к тебе была жена твоего дяди.
Лу Яньчэнь не удостоил эту набивавшуюся на разговор особу дружелюбным взглядом; в его глазах читалось лишь крайнее раздражение.
Та стушевалась и, убрав руки за спину, отозвала девушек к железной двери бухгалтерии. Она принялась их отчитывать, повысив голос так, чтобы было слышно всем: мол, у Лу Яньчэня вечно полно гостей, в коридоре из-за этого вечный шум и гам, и порядочным людям работать мешают. Гуй Сяо была уже не ребёнком и, уловив скрытый подтекст, покосилась на него.
Лу Яньчэнь взял с подоконника грецкий орех, с глухим стуком прижал его к углу шкафа, раскалывая скорлупу. Он очистил ядро от неровных кусочков кожицы и вложил его ей в рот. Гуй Сяо принялась жевать, ощущая одновременно терпкость и сладость. Она сама потянулась за орехом и попыталась расколоть его так же, как он, но лишь поморщилась от боли:
— Как ты это делаешь? Почему у тебя он сразу открылся?
Лу Яньчэню стало смешно от её вида. Он расколол ещё один и протянул ей:
— Осторожнее, не поранься.
Гуй Сяо не взяла орех, а принялась вертеть его ладонь, разглядывая со всех сторон. Мозоли были, но немного. Она вспомнила, что одна из её двоюродных сестёр работала надзирателем в тюрьме и рассказывала, как их специально учили разбивать кирпичи голыми руками:
— А ты тоже умеешь кирпичи рукой раскалывать?
— Специально не тренировался, не мой профиль, — ответил он. — Но среди солдат, которыми я командовал, были любители. Один мог стопку кирпичей на ребре разбить, штук тридцать-сорок за один присест.
…
Хай Дун вернулся с крахмалом и хорошим алкоголем и застал Гуй Сяо за изучением рук Лу Яньчэня. Глядя на них сквозь не слишком чистое кухонное окно, выходившее в коридор, он почувствовал, что всё осталось в точности так же, как и раньше.
Хай Дун на мгновение засмотрелся. Как же это хорошо. Просто замечательно.
И настроение у Хай Дуна было подходящее, и выпивка наготове, так что обед плавно перетёк в ужин и затянулся до самого заката.
Лу Яньчэнь велел Цинь Сяонаню умыться и ложиться спать, а затем попросил молодых механиков распределить между собой пьяных мужчин и развезти их по деревням. Вдвоём с Гуй Сяо они усадили Хай Дуна на заднее сиденье машины. Хай Дун откинулся на спинку и при свете ламп, освещавших просторный двор, посмотрел на Гуй Сяо, пробормотав:
— Свояченица… Мэн Сяошань… Эх, Мэн Сяошань…
У Гуй Сяо сердце сжалось, стало тоскливо, но она сделала вид, что ничего не слышала, и закрыла дверь.
В доме Хай Дуна Гуй Сяо никогда не бывала — это была самая дальняя деревня в округе. Путь от мастерской занял около сорока минут.
Навстречу им вышла не только мать Хай Дуна, но и Хай Цзяньфэн с какой-то совсем молодой девушкой. Сначала Хай Цзяньфэн не заметил, что на переднем сиденье сидит Гуй Сяо. Хай Дун же, вконец опьяневший, обнял ту девушку, но всё равно обернулся и невнятно пробормотал:
— Свояченица, не уходи… не уходи… Подожди, брат завтра заглянет к тебе…
Хай Цзяньфэн изумился и, вглядевшись при свете фар и узнав Гуй Сяо, на некоторое время остолбенел. Он подошёл к окну и спросил:
— Гуй Сяо? Ты меня помнишь?
Гуй Сяо улыбнулась:
— Что за глупости.
Хай Цзяньфэн расчувствовался:
— Последние пару лет я был в Даляне. Слышал, ты приезжала на встречу выпускников, жаль, что мы не пересеклись. Ты это… как его… — он запнулся, так и не сумев закончить фразу.
— Хай Цзяньфэн, и не думай о Гуй Сяо, она жена твоего Лу-гэгэ, — выкрикнул Хай Дун.
— Ты чего, брат? Я просто рад видеть старую одноклассницу, — поспешил оправдаться Хай Цзяньфэн.
Хай Дун приобнял Лу Яньчэня за плечо:
— Говорю тебе, мой младший диди ещё с седьмого класса, с самого первого дня, на твою жену глаз положил, да признаться не смел. Её фотография у него до сих пор у изголовья стоит, с самого выпуска: в белой рубашке и красных брюках на подтяжках…
Атмосфера во дворе мгновенно стала натянутой.
Хай Цзяньфэн так обрадовался внезапному появлению Гуй Сяо, что даже не успел подумать, как она здесь оказалась, да ещё и в машине Лу Яньчэня. После слов Хай Дуна он понял, что положение патовое:
— Нет, не слушай ты брата, он всё врёт.
В своё время Гуй Сяо и Лу Яньчэнь скрывали свои чувства очень осторожно, и об их романе мало кто знал. Даже Хай Цзяньфэн услышал об этом лишь после того, как Гуй Сяо окончила среднюю школу, но тогда он уже не мог её увидеть. Позже пошли слухи, что они расстались…
Кто бы мог подумать, никак не ожидал, что спустя столько времени они снова будут вместе. От нахлынувших чувств он не знал, как скрыть неловкость, и на лице этого грубоватого мужчины проступил румянец:
— Не думал, что ты в итоге всё-таки останешься с Лу-гэгэ. Как же это здорово… Вернуться друг к другу — это дорогого стоит.
Гуй Сяо краем глаза взглянула на Лу Яньчэня и улыбнулась Хай Цзяньфэну, давая ему возможность сгладить неловкость.
Гуй Сяо и раньше сталкивалась с подобным.
Несколько лет назад на встрече школьных друзей все наперебой вспоминали, кто в кого был тайно влюблён и чьё имя выкрикивали в общежитии после отбоя. Тот, кто любил тайно, открыто и с самоиронией посмеивался над собой, а объект симпатии подхватывал игру, восклицая: «Так ты, оказывается, по мне вздыхал? Что же раньше не сказал? Раньше бы признался — может, что и вышло бы».
Все смеялись — это были лишь тёплые воспоминания о юности, и никто не воспринимал это всерьёз.
Лу Яньчэнь, поигрывая ключами от машины, подошёл к Хай Цзяньфэну и легонько хлопнул его по затылку:
— Завтра же принеси мне эту фотографию.
Хай Цзяньфэн покраснел ещё сильнее, он буквально весь так и зашёлся краской:
— Нет, Чэнь-гэгэ, ты не пойми неправильно, я её давно уже не выставляю…
Для двадцативосьмилетнего мужика быть доведённым до такого состояния пьяными откровениями своего двоюродного брата было просто чертовским невезением. Хай Цзяньфэн в конце концов стиснул зубы: ладно уж, лучше сходить и забрать её сейчас, благо его дом прямо по соседству.
В итоге фотографию действительно вернули.
Сцена была на редкость странной.
Гуй Сяо, чувствуя себя так, словно её поймали на тайном свидании, взяла из рук Хай Цзяньфэна рамку со своим снимком. На фото она действительно была ещё ученицей средней школы: лето, рубашка с коротким рукавом, красные брюки на тонких лямках.
Машина выехала из деревни. Дорога была ухабистой, свет — тусклым, но она продолжала внимательно рассматривать фотографию в руках, поглаживая пальцем своё лицо на снимке. Какой же маленькой она тогда была: личико крошечное, подбородок остренький. Она взглянула в зеркальце на себя нынешнюю. До той юной поры ей было теперь далеко.
— Как у него оказалось твоё фото?
Гуй Сяо покачала головой:
— Не знаю, кажется, этот снимок сделал учитель. Наверное, он попросил его у учителя…
По дороге на конкурс хора? Кажется, да.
Навстречу выехал грузовик. От внезапного света фар Лу Яньчэнь инстинктивно прищурился:
— А он довольно внимателен.
Она благоразумно положила рамку лицевой стороной вниз себе на колени, не смея больше на неё смотреть.
Слева от дороги тянулся канал, а справа, насколько хватало глаз, расстилались бескрайние поля.
Этой ночью небо было иссиня-чёрным, от него веяло холодом.
Поля были укрыты белой полиэтиленовой плёнкой, которую через каждые несколько метров прижимали кирпичи или чёрные железные прутья. Эта бескрайняя белизна уходила далеко вперёд, и даже за далёкой чередой древесных теней смутно виднелось её продолжение. Когда Гуй Сяо только познакомилась с Мэн Сяошань и Хай Дуном, они проезжали здесь на велосипедах, и она спросила, зачем стелить пластик. Хай Дун ответил, что это нужно, чтобы удерживать тепло и влагу, а также повышать плодородие почвы.
— Когда я слышу, как Хай Дун зовёт Мэн Сяошань по имени, мне становится так горько, я боюсь, что он не сможет её забыть, — на душе у Гуй Сяо было неспокойно. — Но видеть, что у него появилась девушка, тоже горько. Как же он смог по-настоящему отпустить Мэн Сяошань?
Такие мысли были несправедливы по отношению к Хай Дуну, и Гуй Сяо сама понимала, что капризничает.
Лу Яньчэнь ответил молчанием.
Мужская дружба совершенно не похожа на женскую. О своей личной жизни Хай Дун лишь однажды, несколько лет назад, в телефонном разговоре вскользь упомянул Лу Яньчэню: «Мэн Сяошань вышла замуж за Цинь Фэна», и больше к этой теме не возвращался. Лу Яньчэнь тоже не расспрашивал — точно так же, как он сам, расставшись с Гуй Сяо, ничего не объяснял Хай Дуну, и тот узнал обо всём уже от Мэн Сяошань.
Поэтому в глазах Лу Яньчэня раз у Хай Дуна есть девушка, значит, всё в прошлом.
Но, судя по виду Гуй Сяо, она наслушалась от Мэн Сяошань немало всяких женских откровений и подробностей. Информации у них было поровну, поэтому он не счёл нужным высказывать какое-либо мнение.
— Если бы я не потеряла машину в Эрэнь-Хото и не попросила тебя о помощи, разве мы были бы сейчас вместе? — Гуй Сяо стало очень грустно от этой мысли. — Если бы это не случилось, то ты бы женился на Чжао Миньшань?
Лу Яньчэнь долго не отвечал.
Он не понимал девичьих причуд, но понимал Гуй Сяо: у неё всегда было много мелких тревог, она с самого детства любила надумывать себе бог знает что без конца и края. Если не пресечь такие мысли в самом зародыше, они в конце концов разольются бурным потоком.
Лу Яньчэнь отстегнул ремень безопасности:
— Пересядь назад, поговорим.
Гуй Сяо всё ещё пребывала в печали, и этот его внезапный порыв… Она ведь не ребёнок и всё прекрасно понимала.
Раньше они не раз сидели вот так на раме его велосипеда, прижавшись друг к другу на холодном ветру у этого канала, милуясь и целуясь. Но тогда всё было невинно, максимум — поцелуи, а сейчас…
Когда она коснулась дверцы, замок автоматически щёлкнул.
В салоне было сумрачно, приборная панель светилась красивым голубым флуоресцентным светом. Громкость радио он давно убавил до минимума, и лишь прислушавшись, можно было разобрать, что идёт какая-то передача с интервью. Его запах, казалось, окружил её со всех сторон. Лицо Лу Яньчэня было совсем близко, почти касаясь её:
— Если бы ты не поехала в Эрэнь-Хото, то и я бы не вернулся в Пекин. Поняла?
Он вернулся только ради неё, и ни по какой другой причине.
Если бы не Гуй Сяо, он мог бы преспокойно остаться в Эрэнь-Хото и ждать, пока у семьи Чжао не лопнет терпение и они сами не расторгнут помолвку. Но он не мог ждать, у него не было на это времени. Жизнь коротка, и, затягивая время, он тратил не только свою жизнь, но и время Гуй Сяо. С того самого момента, как он попросил её помочь Цинь Сяонаню со школой, он уже лелеял мысль о том, чтобы начать всё сначала. Увидев в аэропорту Эрэнь-Хото, как она ведёт ребёнка через зону досмотра, он понял: за все эти годы его чувства к ней не угасли ни на йоту.
Он хотел сначала всё уладить, чтобы Гуй Сяо ни о чём не догадалась и они просто начали всё заново, но разве бывает такая стена, которая не пропускала бы ветер? В тот день она спросила его: «Ты правда собираешься жениться?». Тогда ещё ничего не было решено, и он не мог солгать ей, сказав «нет».
Ей он не сказал ни единого слова лжи.
В лунном свете Гуй Сяо видела его коротко стриженные волосы, чёткие черты лица, а ниже — воротник рубашки.
Она слегка шевельнула губами и тоже тихо призналась в истине:
— На самом деле, даже если бы я не потеряла машину в той поездке в Эрэнь-Хото, я бы всё равно тебя нашла. Я ещё два года назад взяла твой номер у Хуан Тин… — Потому что хотела увидеть его, пусть даже пришлось бы для этого проявить небывалое бесстыдство.
Лу Яньчэнь пристально смотрел ей в глаза.
Гуй Сяо прошептала снова:
— Твой номер… я его могу задом наперёд продиктовать.
Лу Яньчэнь не произнёс ни слова, лишь низко склонил голову. Его язык скользнул между её губ, встречаясь с её языком. Его ладонь ласкала мягкую, нежную кожу под её длинными волосами. Продолжая целовать, он вытянул её язык, посасывая его прямо на воздухе; от прохладного ветра ощущения обострились до предела.
Она смутно видела, как именно они сплетались в поцелуе.
За окном шумел сильный ветер, но он был совсем не похож на степной. Ветер в степи приносит звуки простора и печали, здесь же даже самый сильный порыв запутывался в рядах высоких тополей, кружил и издавал глухой свист, словно ловя тебя в ловушку, вновь привязывая юного Лу Чэня к берегу этого канала в глухую зимнюю пору, привязывая его к ней.
Кашемировый джемпер Гуй Сяо был с перекрещивающимися завязками на вороте. Он уже развязывал их утром, так что теперь действовал уверенно. Мужчина, которому уже перевалило за тридцать, перед любимой девушкой всё ещё вёл себя как горячий мальчишка: стоило ему утром лишь мельком увидеть часть её тела, как он уже желал её, хотел попробовать, хотел обладать ею, хотел, чтобы каждая её частичка стала его.
Поцелуй стал неистовым. Он невольно начал сжимать и ласкать большим пальцем ту алеющую точку под свитером и бельём. Его глаза, подёрнутые тёмной дымкой, следили за малейшим изменением в её выражении лица. От его движений сквозь одежду по спине Гуй Сяо пробежала дрожь, её влажные губы приоткрылись:
— Не надо, мне тяжело…
Из его горла вырвался приглушённый, хриплый смешок:
— Что «не надо»?
Гуй Сяо мгновенно вспыхнула, слыша, как сердце гулко колотится в груди. Всё изменилось: тот подросток из прошлого теперь перешагнул тридцатилетний рубеж, и пламя желания, поднявшееся в его глазах, было таким прямым и соблазнительным, словно бездонный водоворот, затягивающий её на дно.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
