Впервые он надел эту одежду на второй год службы. В то время костюмы сапёров выпускались по стандарту на метр восемьдесят. Несколько добровольцев были ростом около метра семидесяти, и когда они надевали огромные костюмы, только ему он пришёлся впору.
Ему не было и двадцати, и, надевая столь тяжёлое снаряжение, он ни о чём особо не задумывался. Позже он отправился в Эрэн-Хото, где это направление было совсем непопулярным; группу разминирования он собирал своими руками. Он отобрал немало невысоких парней, заказал спецкостюмы размера М. У каждого были пинцет, игла и нить. Все как один — статные, крепкие мужчины, но за иголку с ниткой брались без тени сомнения. Чтобы справляться с ртутными бомбами, каждый тренировал равновесие, удерживая стальной шарик на деревянной доске, и не выпускал её из рук, даже когда шёл в туалет.
В отличие от других подразделений, для людей из этой группы каждое задание означало либо жизнь, либо смерть.
Поэтому только у них была особая привилегия — раз в два дня звонить домой, чтобы сообщить, что они живы.
Лу Яньчэнь надел тяжеловесный костюм сапёра, размял пальцы и посмотрел на стоявших рядом в ожидании нынешнего командира группы разминирования и Цинь Минъюя.
— Это чья же заслуга будет, если отличимся? — ухмыльнулся командир группы. — Нашего отряда или батальона подготовки полиции?
Цинь Минъюй вздохнул:
— Думаю, на наш отряд не запишут.
Сверху подали сигнал: эвакуация людей прошла успешно.
— Оставь предсмертное слово, командир Лу, — по обыкновению сказал командир группы.
— Всё то же, — Лу Яньчэнь вставил беруши в левое и правое ухо. — В тысячах домов огонь и кровь, каждый вершок родной земли — на вес золота.
Это были первые слова наставления, которые он услышал от старого командира, когда только прибыл во Внутреннюю Монголию. В день гибели командира он рыдал, как побитый пёс. В тот день он сам должен был идти на обмен заложников, но его силой удержали. Секунда между жизнью и смертью — и человека нет. Чёртовы твари.
Лу Яньчэнь опустил защитное забрало.
***
Гуй Сяо всю ночь чувствовала себя плохо: от боли в желудке до головной боли, которая в итоге переросла в невралгию тройничного нерва. От виска до переносицы — словно кто-то остриём ножа выковыривал нервные окончания, вытягивая их по крупицам, и каждые десять секунд с силой дёргал за них.
Это повторялось снова и снова. К середине ночи подушка насквозь пропиталась потом.
Она скатилась с кровати, на ощупь добралась до чемодана, открыла его и вытряхнула сумку с мелочами: солнцезащитный крем, тёмные очки, бальзам для губ, лекарства от простуды, средства для желудка, аспирин, снотворное, обезболивающее…
Проглотив снотворное и обезболивающее, она оставила во всей комнате включённый свет и снова легла спать.
Вскоре она погрузилась в тяжёлый, мутный сон.
За все эти годы после расставания ей ни разу не снился Лу Чэнь. Иногда она думала: что на уме днём, то и в снах ночью, и старалась побольше думать о нём при свете дня, надеясь, что он приснится хоть раз, иначе она скоро совсем забудет, как он выглядит. Но всё всегда выходило наперекор её желаниям. У них не было общих фотографий; когда они были вместе, даже фотонаклейки ещё не вошли в моду, не говоря уже о камерах в телефонах…
Никаких изображений, всё держалось только на памяти.
Во сне она всё ещё была в школьной форме, прижимая ладонь к левой стороне лица, разбитого на пыльном стадионе. Слёзы лились ручьём, пока она слушала ворчание классного руководителя: «Какая же ты бедовая, девочка, где бы ни упала, всё лицо беречь надо, шрам ведь останется — столько проблем потом будет». Сердце словно резали ножами, она проплакала несколько уроков и до вечера прождала его у ворот детского сада во дворе. Лу Чэнь приехал на горном велосипеде, приподнял её подбородок, рассматривая рану в свете уличного фонаря, и усмехнулся: «Как же ты так умудрилась? И шрама не боишься».
Слёзы, которые она с трудом сдерживала весь вечер, хлынули с новой силой:
— Разве так утешают?
— Больно?
— А что, если шрам останется?
— Как ты упала?
— Твои родители будут недовольны?
— …
Хуже всего было, когда начала образовываться корка: в зеркале красовалось чёрное пятно запекшейся крови на левой скуле. Уродливо, трогать страшно, мазать лекарством тоже. Школьный врач напугал, что если содрать, то шрам точно останется. От появления корки до полного заживления прошло два месяца, миновали вступительные экзамены в старшую школу. Он спросил о ране только в тот первый вечер и больше не упоминал. Разве что, когда всё зажило, он любил потирать это место большим пальцем — кожа там стала тонкой, и румянец проступал ярче, чем на других участках. Это было даже красиво.
Словно кто-то нажал на повтор: кадры замелькали, отматываясь назад.
Она прижимает ладонь к разбитой на пыльном стадионе левой стороне лица, слёзы льются ручьём, пока она слушает ворчание классного руководителя: «Какая же ты бедовая, девочка…»
Она отчаянно пыталась вздохнуть, осознавая, что нужно проснуться, но не могла вырваться из плена сновидения.
Решив, что терять уже нечего, она распахнула дверь медпункта и, рыдая, закричала:
— Лу Чэнь!
Тяжесть, сковывавшая всё тело, внезапно исчезла. Она слегка вздрогнула, резко открыла глаза и, тяжело дыша, села.
Света не было. Все лампы погасли.
Очнувшись от сна, она ещё не вполне пришла в себя, но уже начала глазами искать того, кто выключил свет.
Комната была маленькой, без лишней мебели вроде диванов. Найти его было просто: Лу Яньчэнь сидел на деревянном подоконнике шириной в человека. Одну ногу он подтянул к себе, голова покоилась на стекле. Он накрылся своей чёрной курткой и, скрестив руки на груди, спал в позе, которая выглядела крайне неудобной…
Чувство обретения того, что считалось утраченным, захлестнуло её. Дрожа всем телом, она откинула одеяло и босиком бросилась к нему.
Лу Яньчэнь понял, что она проснулась. Он услышал, как шуршит одеяло, но был слишком измотан.
Долгая дорога с предельной концентрацией внимания, разминирование — кости словно рассыпались. Двойное психическое давление: от той бомбы и от чувства вины перед Гуй Сяо. Поэтому, успешно выполнив задание, он не стал тратить время на пустую болтовню, ни с кем не хотел объясняться, а первым делом поспешил обратно. Когда он вернулся, ночь уже прошла; солнечный свет смешивался с электрическим, освещая покрытый испариной лоб Гуй Сяо.
Тогда у неё был жар, он сходил за лекарством, напоил её и просидел рядом весь день, заснув лишь недавно.
Он не стал открывать глаза:
— Это было не во Внутренней Монголии, а в другом округе, в людном квартале. Бомба была очень сложной, я не мог не поехать.
Ответа не последовало. Он не открывал глаз ещё и потому, что боялся столкнуться с ней взглядом, боялся, что она действительно разозлилась. По-настоящему боялся.
Той ночью в юрте он уже осознал: за столько лет он почти не общался с женщинами, а тем более с той, которую любил. В восемнадцать лет он с лёгкостью умел её утешить, а теперь стоило Гуй Сяо хоть как-то не так посмотреть, и он не знал, что делать.
Не услышав ни звука, Лу Яньчэнь открыл глаза и в тот же миг услышал её тихий плач.
Гуй Сяо опустилась рядом с ним на корточки, шмыгая носом и заливаясь слезами. Она плакала всё сильнее и сильнее.
Видеть её слёзы было невыносимо — это было тягостное чувство, смесь острой боли, жалости к ней и глубокого самобичевания. В этот миг он даже заколебался: если бы перед самым Новым годом в больнице, получив её звонок с заправки, он смог подавить жажду увидеть её хоть разок и отверг её предлог для помощи —
Возможно, для неё было бы лучше, если бы их пути больше никогда не пересеклись.
Впрочем, эти мысли промелькнули и исчезли.
Лу Яньчэнь поднял её с ковра и прижал к себе:
— Перед тем как я начал разминирование, меня спросили о предсмертном слове. Я не упомянул тебя, знаешь почему?
Гуй Сяо задыхалась от слёз и всхлипывала, не отвечая, словно не слыша его.
— Боялся, что если оставлю хоть слово, ты и вправду не сможешь меня забыть. Мало того, что замуж бы не вышла, так ещё и каждый год тащилась бы за тридевять земель в Эрэн-Хото на могилу. Мы ведь не женаты, а вела бы себя как семья павшего героя. Думаю, ты бы на такое пошла.
Сердце Гуй Сяо бешено колотилось, она не могла остановиться, слёзы всё катились. Она оттолкнула Лу Яньчэня на шаг от себя и сквозь всхлипы тихо проговорила:
— У меня только одна фраза, Лу Чэнь, слушай меня внимательно.
В этот момент в горле словно встал ком, причиняя жгучую боль.
Спустя пару секунд молчания Лу Яньчэнь негромко произнёс:
— Говори.
Тот повторяющийся сон полностью разрушил хладнокровие и зрелость, накопленные ею за годы под гнётом жизненных обстоятельств. В момент пробуждения ей даже показалось, что ей всё ещё шестнадцать, и есть лишь две вещи, с которыми она не может и боится столкнуться: если Лу Чэнь внезапно расстанется с ней и если из-за той раны на лице останется шрам… Всё было так просто, прямо и без прикрас.
Чувства в подростковом возрасте самые искренние и прямые, в них нет места реальности: ни карьерным планам, ни семейным трудностям, ни той постыдной слабости и нерешительности, о которых трудно говорить вслух. Никаких отступлений, никаких раздумий — кажется, что жизнь полна бесконечных возможностей, а все дороги и впрямь ведут в Рим. В то время «я люблю тебя» значило именно это — «я люблю тебя».
Если завтра случится непоправимое, пожалеешь ли ты о том, что из-за реальности отказался от любви?
Она вдруг осознала, что каждый будущий день — это «случайность».
Жизнь полна крутых поворотов: ещё мгновение назад перед тобой расстилался ровный проспект, и вот ты уже несёшься по горному серпантину с его неисчислимыми изгибами, где нет даже крошечного дорожного указателя. Кто потеряет опору, лишится сил и рухнет в пропасть? А кто проедет гладко, ожидая следующего поворота? Одному лишь небу известно.
— Как вернёмся, мы сразу поженимся, — тихо произнесла она то, о чём успела подумать, пока плакала. — Немедленно.
Лу Яньчэнь подумал, что ослышался.
Всего полсекунды назад он гадал: если бы Гуй Сяо предложила расстаться, то стоило ли ему соглашаться. А затем, зная характер Гуй Сяо, он быстро нашёл для себя ответ: «ни за что» —
А теперь…
В этот миг тишины первым делом ему захотелось закурить, чтобы подавить неконтролируемые чувства. Гуй Сяо ещё ничего не знала: не знала, что он только что исполнил своё самое заветное желание перед уходом из армии — души павших братьев наконец упокоены, а за «родных» отомщено. Одиннадцать лет своей юности он отдал этому месту. Прошло столько времени, что даже воспоминания о подростковых годах в Пекине казались событиями из прошлой жизни. В тот год он был подростком, которому лень было даже надеть школьную форму. В тот год экзамены гаокао всё ещё выпадали на седьмое, восьмое и девятое июля. В тот год отец избил его до синяков и запер в комнате при автомастерской. Его выпустили лишь после окончания экзамена по китайскому языку, и он, в полном отчаянии, бесцельно колесил на горном велосипеде по улицам.
Тогда он стоял в бильярдной, прислонившись спиной к стене и положив руку на подоконник, и курил.
И встретил девушку.
А теперь, в Эрен-Хото, эта самая девушка спрашивает его… нет, требует, чтобы он на ней женился.
Он внезапно осознал, что глубоко заблуждался. Если бы он только что действительно погиб, то, даже не оставь он Гуй Сяо ни единого слова, она бы всё равно последовала за ним всем сердцем, обратившись в прах и уйдя в землю. Она не получила бы никаких пособий для семей героев, но всё равно жила бы и поступала так, как подобает вдове павшего…
— Ты собираешься так долго думать? — не выдержав затянувшегося ожидания, тихо спросила Гуй Сяо. — Всё ещё переживаешь из-за отношения моей семьи? Не страшно, это неважно.
Лу Яньчэнь не стал искать пачку. Он вспомнил, что бросил её на мраморную столешницу в ванной, но сейчас у него не было ни времени, ни желания делать лишние шаги. Он рывком притянул Гуй Сяо в свои объятия, сполна получая от её губ всё, о чём мечтал: страсть мужчины к женщине и грёзы юноши о прекрасном идеале своей любимой.
— Гуй Сяо… — Лу Яньчэнь глубоко целовал её губы, одновременно расстёгивая пуговицы на пижаме, пропитавшейся потом, пока её лихорадило. Маленькие серебристые перламутровые пуговицы легко, одна за другой, расстёгивались, словно подпрыгивая.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
