Борьба между Цинь-ваном и принцессой Даньян из-за того, что за ней скрывалось противостояние влиятельных кланов и выходцев из простых семей, на этот раз приняла нешуточный оборот. Не только чиновники в столичных кругах разделились на два лагеря — эти сплетни дошли и до городских кварталов. Простой народ тоже проявлял к этой теме огромный интерес, и вскоре появилось множество хуабэнь на основе этих слухов.
Популярность принцессы Даньян, вернувшейся после дипломатического брака, принцессы изящной, талантливой и ныне сосредоточившей в своих руках огромную власть, далеко превосходила известность другой принцессы, Юйян, которая сидела дома и воспитывала детей.
Янь Сяочжоу в вэймао сидела в одной из винных лавок Чанъаня. Ее фигура была хрупкой, а белоснежная вуаль вэймао спадала до самой земли, надежно скрывая ее. Она пила вино в отдельной комнате за бамбуковой ширмой, слушая, как снаружи сказитель, разбрызгивая слюну, увлеченно повествует о бедствиях, постигших принцессу Даньян в Наньяне.
В этом хуабэнь говорилось о том, насколько погрязли в коррупции чиновники Наньяна и как невинная и очаровательная принцесса, прибыв туда, мерилась с ними силой ума и духа. А чтобы история больше пришлась по вкусу народу, в нее вплели вымышленного книжника, который разбавлял напряженную политическую борьбу шутками и предавался любви с принцессой Даньян.
Посетители винной лавки пили вино и слушали историю, совершенно очарованные. Каждому хотелось узнать, сможет ли в конце концов этот белолицый книжник взять в жены нежную принцессу.
Сидя за бамбуковой ширмой и видя, как люди снаружи то хлопают в ладоши, то вздыхают, то разражаются одобрительными криками, Янь Сяочжоу невольно слегка улыбнулась. Ее третий господин Янь после многолетних трудов в этом году наконец сдал экзамен на звание цзиньши, позволив всем вздохнуть с облегчением.
Третий господин Янь сейчас ожидал назначения, но, согласно их собственным планам, он вовсе не стремился на службу в управление. Третий господин Янь лишь хотел, пользуясь статусом цзиньши, по возвращении в Линнань потихоньку подзаработать денег. В конце концов, звание цзиньши было чрезвычайно полезным… А что до службы, так у них уже был второй молодой господин Янь.
Брат с сестрой жили сейчас в Чанъане, в доме второго молодого господина Яня, и ждали его возвращения. Однако теперь их главной заботой стали мысли о том, жив или мертв второй молодой господин Янь в нынешнем Наньяне. Чтобы разузнать хоть что-то, не только третий господин Янь каждый день без устали общался с другими чиновниками, ожидающими назначения, но и Янь Сяочжоу ежедневно выходила из дома.
Янь Сяочжоу окинула взглядом собравшихся послушать хуабэнь и, не заметив ничего примечательного, оставила на столике несколько медных монет и покинула заведение. Как обычно, она шла по улицам, но когда свернула в один из переулков, то увидела впереди высокого мужчину, который, прислонившись к стене, стоял в шляпе-соли, одетый как странствующий воин.
Сквозь поля соли и вуаль вэймао молодой человек повернул голову и посмотрел на нее.
Сердце Янь Сяочжоу на мгновение замерло. Она присела в поклоне, собираясь мягко спровадить незнакомца, но тот достал из-за пояса черный лакированный жетон и взмахнул им перед ее глазами. Его голос прозвучал резко и холодно:
— Из Северного управления Императорской гвардии. Есть к тебе дело. Хозяин этой винной лавки совсем страх потерял, раз посмел сочинять небылицы о принцессе. Ты была там, говори! С какой целью?
Янь Сяочжоу присела в поклоне:
— Ланцзюнь, позвольте объяснить, у меня не было никакого умысла. Мне просто понравилось, как рассказывают историю.
Молодой человек холодно произнес:
— Вот как? Однако в управу поступил донос, что эту историю написала молодая девушка. И как бы я ни проверял, всё указывает на то, что автор — ты.
Янь Сяочжоу мягко спросила:
— И что с того, если написала я? Это всего лишь история. Я не порочила их высочества. Я слышала, что в других лавках рассказывают, будто Цинь-ван-дянься жестоко расправился с принцессой Даньян-дянься и всячески вредил ей… Я же лишь написала историю о талантливом юноше и прекрасной деве. В чем мой проступок?
Юноша усмехнулся. Из-под полей шляпы-соли его взгляд, направленный на нее, казался почти осязаемым, острым и ледяным:
— Пятьдесят шагов смеются над сотней?1 Ты и впрямь не стала сочинять небылицы о Цинь-ване-дянься, но зато прошлась по роду Цзян из Наньяна. Если эта история пойдет дальше, Цинь-ван-дянься тебе этого не спустит. И ты все еще твердишь, что у тебя не было цели?
Янь Сяочжоу произнесла нежным голосом:
— Если хочешь обвинить, предлог всегда найдется. Противостояние влиятельных родов и выходцев из простых семей в совете и так достигло предела. Неужели одна моя история может как-то подстегнуть обе стороны? Просто вы видите, что я слаба, и хотите использовать меня как предлог, чтобы припугнуть противника.
— Что ж, ланцзюнь, похоже, вы мне не верите. Тогда ведите меня в темницу.
Она держалась совершенно спокойно, зная в глубине души, что нравы в Чанъане гораздо свободнее, чем в Линнани. Прежде чем сочинять историю, она разузнала: жители Чанъаня строптивы, и власти никогда не наказывали их за то, что они придумывали небылицы об императорской семье. Самым суровым наказанием за подобное было несколько дней взаперти да пара ударов палками.
- Пятьдесят шагов смеются над сотней (五十步笑百步, wǔ shí bù xiào bǎi bù) — образное выражение, означающее, что человек, имеющий тот же недостаток, что и другой, но в меньшей степени, не имеет права насмехаться над ним. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
