Му Ваньяо после того, как забеременела, стала гораздо мягче, и нрав её постепенно улучшился, словно в ней и вправду пробудилась материнская любовь. Глядя на того бедного книжника, она улыбнулась вместе с Янь Шаном:
— Читай же.
Косо летели капли дождя, в переулке было сыро, и книжник воодушевился.
Янь Сяочжоу, находясь в Ляодуне, после встречи с родителями Ян Сы осталась жить там же.
Днем она уходила в горы собирать травы, вместе с лекарем принимала больных, а по вечерам возвращалась и беседовала с двумя стариками. Родители Ян Сы уговаривали её не утруждать себя так, но она лишь лучезарно улыбалась и говорила, что очень счастлива и всем довольна.
Величественные горы были покрыты густой зеленью.
Янь Сяочжоу стояла у горного потока с бамбуковой корзиной за плечами, а следом за ней шел Хань Шусин. Она опиралась на посох, и путь по горной тропе давался ей с трудом. Вдруг что-то выпало у неё из рук. Она не заметила этого, но шедший сзади Хань Шусин поднял вещь.
Хань Шусин произнес:
— Нюйлан, вы что-то обронили.
Янь Сяочжоу в замешательстве обернулась, и взгляд её внезапно застыл. Она увидела на ладони Хань Шусина золотой колокольчик, из которого был вынут золотой язычок.
Теперь, когда язычок был вынут, колокольчик больше никогда не зазвенит. Он не издаст ни звука, не встревожит воинов на поле боя и не испугает врагов.
Янь Сяочжоу опустила взгляд на колокольчик, а затем медленно протянула руку и сжала его в ладони. Прижавшись щекой к металлу, она закрыла глаза.
Повсюду в горах плыли облака и клубилась дымка заката.
Она вспомнила о том человеке, вспомнила, как он говорил, что больше всего на свете любит слушать её голос. Он любил её голос, и потому она подарила ему этот колокольчик.
За целую жизнь — что же такое любовь?
То, что можно стереть в порошок, или то, что можно забыть? То, что может исчезнуть, или то, что высечено на сердце?
Приходит ли она бурным потоком, оставляя неизгладимый след, или струится вечно, подобно весенней воде, которой нет конца?
Хань Шусин в недоумении смотрел на неё, как вдруг Янь Сяочжоу приложила ладони к губам рупором и громко прокричала в сторону гор:
— Третий господин!
— Третий господин! Третий господин!
Голос срывался, а чувства лились весенней водой!
Горы содрогнулись, птицы взметнулись в небо.
Леса отозвались эхом, прилетели облака. Янь Сяочжоу, сжимая колокольчик, отрешенно смотрела на всё это. В её глазах внезапно блеснули слезы, но на губах появилась улыбка. Она снова громко закричала, обращаясь к небу и земле:
— Третий господин!
Она будет вечно, вечно… ждать его!
Чжао Линфэй ехала верхом по великой пустыне.
Лицо скрыто вуалью, на ней — походное платье. За ней следовали всадники, и сердца их, как и её, были полны стремления вершить справедливость в землях Хэси. Чжао Линфэй строго наставляла своих подчиненных. В Хэси она постепенно обрела известность, а в таком охваченном смутой месте императорский двор не мог полностью поддерживать порядок — там нужны были такие юйся1, как она.
Надвигался песок, дорога была одинокой и пустынной. Один из младших соратников указал в сторону:
— Нюйлан, посмотрите, не посольство ли это Да Вэй?!
Чжао Линфэй внезапно обернулась.
Она обернулась среди желтых песков, в лучах заходящего солнца.
Она увидела бескрайнюю пустыню, увидела широкую дорогу и Вэй Шу, который во главе отряда молча продолжал свой путь. Он тоже увидел её и посмотрел в её сторону; солнечный свет падал на него, осыпаясь, словно снег.
Он спокойно смотрел на неё и медленно, очень медленно улыбнулся.
Сквозь его образ Чжао Линфэй видела тени многих старых знакомых. Она видела господина Лю, павшего на поле боя, видела трагическую гибель бяогэ, видела казнь своего а-де… Сидя на лошади, она смотрела на Вэй Шу.
Годы пролетали между ними.
От посольства Да Вэй отделился человек:
— Нюйлан, наш ланцзюнь желает нанять вас. Мы просим помочь нам в посольской миссии, согласны ли вы?
Чжао Линфэй долго смотрела на юношу, стоявшего среди песков подобно чистому снегу. Глаза её сияли, она не сводила с него взгляда.
В Чанъане под проливным дождем книжник достал из узла шелковые свитки со своими трудами и перед лицом благородных Му Ваньяо и Янь Шана звучно продекламировал:
— Человек и обезьяна поклонились друг другу и расстались. Лишь несколько обточенных камней — вот и всё детство человечества. В печах для меди и железа взмывает пламя — когда же мы поймем этот мир? Прошло лишь несколько тысяч зим и лет. В поднебесном мире редко встретишь улыбку, на полях сражений друг в друга целятся луки-месяцы. Вся земля в предместьях пропитана кровью.
Дочитал до конца — и волосы побелели, лишь помню пятна и несколько строк былых деяний. Деяния Трех владык и Пяти императоров — обман для бесчисленных прохожих. Сколько осталось в истории великих мужей? После славы Дао Чжи и Чжуан Цяо восстал Чэнь-ван, взмахнув золотым топором. Песня еще не спета, а восток уже светлеет!
Миллионы лет текут, тысячи людей идут плечом к плечу. Время струится, герои состязаются друг с другом.
И всё это — ныне!
- Юйся (游侠, yóuxiá) — странствующие витязи, защитники справедливости в древнем Китае, жившие по собственному кодексу чести. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
