Две повозки Чжуншань-вана въехали в столицу и направились в усадьбу Великого наставника и на почтовую станцию шицзы, однако это не привлекло особого внимания.
Чиновники и простой люд давно к этому привыкли, так что и в прибытии людей от Чжуншань-вана не было ничего удивительного — всем уже было известно, что Дэн И и Чжуншань-ван связаны весьма тесно.
Чжуншань-ван совершил столь великую ошибку, но не только не понёс наказания, но и получил титул Чжэньго-вана — и всё это благодаря Великому наставнику.
То, что Чжэньго-ван посылает дары Великому наставнику, считалось делом вполне естественным и разумным.
Что же до Чжуншань-ван-шицзы, то горожанам и вовсе не было до него дела: история с вводом войск в столицу уже начала стираться из памяти.
Даже о войне в пограничном округе стали забывать.
Так продолжалось до тех пор, пока по улицам не пронеслись вскачь всадники, мгновенно пробудив народ, который до этого либо безмятежно прогуливался, либо был занят повседневными заботами.
— Откуда эти войска?
— Это столичный гарнизон!
— Они направились в Военное министерство…
— Нет, нет, прямиком в императорский город, это срочное донесение!
— В пограничном округе что-то случилось?
— Я еду из-за города, слышал в столичном гарнизоне поговаривают, что началась битва!
— Неужели Чжуншань-ван снова напал?
Воспоминания, которые ещё не успели уйти далеко, вновь ожили. В столице воцарилось беспокойство, люди хлынули к чиновничьим управам с расспросами, и Управлению войск и коней пяти пригородов пришлось патрулировать город, давая разъяснения и успокаивая толпу.
— Никакие войска на нас не нападали.
— Не собирайтесь толпами и не распространяйте слухи.
— Это дела столичного гарнизона, гарнизон проводит учения.
Это не успокоило горожан, напротив, слухов стало ещё больше.
— Невозможно! Что это за учения такие, от которых у почтовых солдат кони летят так, словно у них задницы горят?
— Я слышал от торговцев, что они видели толпу солдат из столичного гарнизона с разбитыми в кровь головами.
Атмосфера в столице стала крайне напряжённой.
Лица высокопоставленных чиновников тоже были чернее сажи, они поспешно входили в здание Военного министерства.
— Что, в конце концов, происходит? Известие о прибытии людей ещё не доставлено, а весть о драке уже переполошила весь город!
— Говорят, это вы их плохо приняли?
Услышав это, чиновники Военного министерства тоже помрачнели.
— Дажэнь, мы принимали их со всей душой, — объяснил один из них. — Выстроились для встречи на десять ли, лагерь вычистили до блеска, на кухнях приготовили говядину, баранину, вино и мясо, даже для лошадей запасли лучший корм.
Придворные чиновники нахмурились:
— Может, слова были непочтительны? Или солдаты не признают заслуг пограничных войск?
Они хорошо знали нрав офицеров и солдат столичного гарнизона: подле стоп Сына Неба, отобранные из лучших южных и северных полков, благородного происхождения, они были высокомерны и строптивы.
Чиновники Военного министерства снова возразили:
— Как мы могли проявить неуважение? Солдаты столичного гарнизона крайне восхищаются героями пограничных войск.
В общем шуме чей-то голос раздался с лёгким запозданием:
— …Даже если пограничники вызывали нас на состязание, мы во всём им уступали.
При этих словах шум в зале стих, и все взгляды устремились к говорившему.
Это был рослый гвардеец; под прицелом множества глаз его смуглое лицо покраснело ещё сильнее, он запнулся, лишившись дара речи.
— Значит, — сурово выкрикнул один из придворных чиновников, — вы действительно поддались на провокацию и затеяли драку!
Гвардеец, побагровев, прокричал:
— Не мы провоцировали, это они начали первыми!
…
Лагерь для размещения пограничных войск представлял собой усадьбу из четырёх дворов с резными балками и расписными стропилами.
В разгар весны двор утопал в зелени, наполненный ароматом цветов и пением птиц.
Для Се Яньлая эта обстановка была одновременно знакомой и чужой. Знакомой — потому что он словно вернулся в покои гунцзы в усадьбе Се, чужой — потому что он уже очень давно не жил в подобных условиях.
Се Яньлай лежал на спине на кровати лохань у окна, закинув ногу на ногу и подложив руки под голову. На столике стояли подносы с сухофруктами, сладостями, фруктами и чай, но, к сожалению, рядом не было прекрасных служанок, которые очистили бы плод и положили ему в рот — приходилось тянуться самому.
Се Яньлаю было лень шевелиться.
Внезапно донёсся шум: крики, ругань и грохот выламываемой двери. Пение птиц и аромат цветов мгновенно исчезли, оконные ширмы задрожали и задребезжали, будто налетел неистовый весенний ветер с северо-запада.
Эта картина была ему куда более знакомой: в лагере пограничных войск всегда было так — шумно и беспокойно.
Се Яньлай перевернулся на бок, ритмично похлопывая рукой по телу, словно подыгрывая внешнему хаосу.
Звуки становились всё громче, к выкрикам добавился шум рукопашной схватки.
Се Яньлай лежал на кровати, и эти звуки, казалось, убаюкивали его, пока не раздались тяжёлые шаги и кто-то с грохотом не распахнул дверь.
— Снаружи снова дерутся, — вошедший офицер выглядел беспомощным. — Скорее иди и посмотри.
Се Яньлай лежал лицом к стене и не двигался, и если бы его пальцы не продолжали постукивать по ноге, можно было бы подумать, что он спит.
Он лениво проговорил:
— Что там сейчас смотреть? Если проиграют, тогда и посмотрю — и тогда им несдобровать.
Офицер решил, что понял смысл слов Се Яньлая: это означало, что они обязаны победить. Но в то же время он чувствовал, что ничего не понимает. Конечно, на победу смотреть приятнее, но в нынешней ситуации дело было вовсе не в том, приятно это или нет.
Офицер в сердцах воскликнул:
— Нельзя больше драться! Это столица, столичный гарнизон!
— Столичный гарнизон — это тоже военный лагерь, — отозвался Се Яньлай. — А солдатская жизнь — это вечные драки. Есть внешний враг — бьются с врагом, нет врага — бьются со своими. Драка будет всегда.
Офицер смотрел на лежащего на кровати молодого командира, находя его знакомым и в то же время чужим. Знакомой была эта дерзость, чужой — эта апатия. Командир Се и в пограничных войсках был таким же дерзким, но та дерзость заставляла кровь кипеть и была сокрушительной, нынешняя же казалась безразличием ко всему на свете. Его ничто не интересовало, ничто не касалось.
Ему было всё равно, как сцепились пограничники со столичными, и неважно, чем это закончится.
— Командир! — крикнул офицер. — Мы прибыли в столицу, чтобы отчитаться о службе, а не для того, чтобы кулаками махать!
Снаружи ворвался яростный крик:
— В пограничном округе вы показывали удаль перед силянцами, и мы уважали вас как героев! А то, что вы перед нами спесью кичитесь — какая же это доблесть?!
Офицер топнул ногой:
— Ты посмотри, посмотри! Все мы — казённые войска, все защищаем Великую Ся, к чему этот раздор, будто мы чужие друг другу!
Се Яньлай сел и пододвинул тарелку с сухофруктами к офицеру, наставительно произнеся:
— Лао Ню-гэ, не беспокойся. Раздор не помешает нам защищать Великую Ся. К тому же, драка уже началась, слова тут не помогут, лучше дать всем выпустить пар.
Офицер по фамилии Ню засуетился:
— Ты — предводитель, если ты скажешь «хватит», разве это может не помочь? Командир Се, что с тобой? Когда ты не был главным в пограничных войсках, ты и то часто сам командовал сражениями, заявляя, что твоё слово — закон!
Се Яньлай усмехнулся:
— Потому что это столица.
Офицер не совсем понял. Что с того, что это столица? Сейчас здесь нет других старших командиров, и твоё слово тем более должно быть решающим, ты должен подавить этот бунт.
Прежде чем он успел спросить, снаружи раздались гневные окрики.
— Всем прекратить!
— Если продолжите драку, всех прикажу запереть и судить по военному уставу!
Голос прозвучал подобно удару грома среди ясного неба, один за другим, и шум снаружи мгновенно рассеялся, но «гром» не утихал.
— Вы называете себя пограничными войсками?
— Вы в пограничном округе силянцев били или своих?
— Вы явились сюда, чтобы поведать о своей доблести в войне с Силианом, или чтобы спесь свою показывать?
— Или, может быть, вы пришли сюда, чтобы выплеснуть накопленную обиду на несправедливость?
Предыдущие слова Се Яньлай слушал спокойно, продолжая с хрустом грызть сухофрукты, но, услышав последнюю фразу, он бросил орех обратно в тарелку и поднялся.
— Уж слишком едкий здесь, в столице, дух, — бросил он и решительно зашагал вон.
Офицер не успел опомниться. Какой ещё дух? Что заставило этого неподвижного, словно гора, юношу прийти в движение?
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
